Поняв, что разговор с ним окончен, Куртье отошел к стене - и принялся наблюдать. Стоя здесь, в стороне от всех, он напоминал одинокую кукушку, следящую, как кружит в воздухе стая грачей. Ему, столь далекому от правил и обычаев Вестминстера, вся эта суета казалась не слишком осмысленной. Он слышал, как спорили о речи Милтоуна, подлинное значение которой они только сейчас поняли. До его ушей доносились слова: "доктринер", "экстремист", а вместе с тем - "новая сила". Речь Милтоуна их явно озадачила, обеспокоила, неприятно удивила, словно среди привычных созвездий вдруг появилось неведомое доныне светило.
Отыскивая взглядом в толпе Барбару, Куртье все время чувствовал себя пристыженным. С какой стати он затесался в это глубоко чуждое ему общество только затем, чтобы ее увидеть? С какой стати вообще он томится по этой девушке, в душе прекрасно зная, что он и недели не вытерпел бы в атмосфере, где дышит она, а она не смогла бы дышать там, куда он мог бы ее привести; да и все равно ее сердце из-за него никогда не забьется сильнее: ведь он вдвое старше ее!
- Мистер Куртье! - раздалось позади него.
Он обернулся и увидел Барбару.
- Мне надо с вами серьезно поговорить. Пройдемте в галерею, хорошо?
Когда наконец они очутились подле семейного портрета Карадоков георгианской эпохи, в достаточном отдалении от толпы, Барбара заговорила:
- Милтоун ужасно несчастен, и я не знаю, чем ему помочь. Он просто убивает себя!
И неожиданно снизу вверх поглядела на Куртье. В эту минуту она показалась ему очень юной и трогательной. В глазах ее светилось совсем детское доверие, словно она ждала, что он распутает все узлы, поможет ей понять не только беду Милтоуна, но и всю жизнь, ее смысл и секрет - как быть счастливой. И он сказал мягко:
- Что же я могу сделать? Миссис Ноуэл в Лондоне. Но это не поможет, если только... - И он умолк, не зная, как докончить фразу.
- Была бы я на месте Милтоуна... - прошептала Барбара.
Странно прозвучали эти слова; Куртье стоило большого труда не взять в свои ее руки, которые были так близко. Бунтарская вспышка Барбары отозвалась в нем жарким волнением. Но она, словно поняв, что в нем происходит, сказала холодно:
- Все это бесполезно; с моей стороны глупо было вас беспокоить.
- Вы никак не можете меня обеспокоить.
Она перестала рассматривать собственную перчатку и вдруг посмотрела ему прямо в глаза.
- Это правда, что вы едете в Персию?
- Да.
- Но я не хочу, чтобы вы сейчас уезжали! - сказала Барбара и, повернувшись, быстро вышла из галереи.
Необычно взволнованный, Куртье остался недвижим и вопросительно посмотрел в суровые лица Карадоков.
- Недурная живопись, правда? - раздался голос.
Куртье обернулся - за ним стоял Харбинджер. И снова ему вспомнились слова леди Кастерли; вспомнились двое на балконе, над толпой в день выборов, взявшиеся за руки; встрепенулась острая ревность к этому молодому красивому великану, вся враждебность к тому, в ком Куртье чутьем угадывал умение всегда сражаться на стороне победителей; мысль, что сам он ведет борьбу безнадежную, и сомнение, вправе ли он ее вести, - все это разом вспыхнуло в душе Куртье, и он ответил Харбинджеру молчаливым взглядом в упор. На лице Харбинджера сквозь светскую маску медленно проступило упрямое бешенство.
- Я сказал: "Недурная живопись, правда?", - мистер Куртье.
- Я слышал.
- И что вы соблаговолили ответить?
- Ничего.
- Учтивость, какой от вас и следовало ожидать.
- Если вам угодно разговаривать в таком духе, - с холодным презрением отозвался Куртье, - прошу выбрать место, где я смогу вам ответить.
Он круто повернулся и пошел прочь.
Но, выходя из этого дома, он скрипел зубами.
На выжженной солнцем траве в Хайд-парке не было ни росинки; звезды в небе затянуло пеленой зноя и пыли. Никогда еще Куртье так не жаждал утешения, какое обретаешь только глядя на небо, благословенного ощущения собственной ничтожности перед лицом темной красоты ночи, которая утишает пустую злобу и нетерпеливые желания, приобщает людей к своему величию, возвышает их и облагораживает.
ГЛАВА VII
