Патрульные Апокалипсиса полностью

– Я страстный читатель, это меня устраивает, – согласился Лаволетт. – Гости часто удивляются, когда спрашивают, прочитал ли я все тома, а я отвечаю: «По два-три раза».

– Сколько же вы прочитали!

– Доживете до моих лет, мсье Лэтем, и поймете, что слова намного постоянней, чем быстротечные телевизионные образы.

– Некоторые говорят, одна картинка стоит тысячи слов.

– Одна из десяти тысяч – возможно, не отрицаю. Однако привычное себя исчерпывает – в наших глазах даже картина.

– Не знаю. Я об этом не задумывался.

– У вас, наверно, не было времени. В вашем возрасте мне его всегда не хватало.

Появились рюмки с бренди, в каждой ровно по дюйму.

– Спасибо, Гюго, – продолжал отставной шифровальщик и бывший священник. – Будьте любезны, закройте двери и подождите в фойе.

– Хорошо, патрон, – сказал шофер, выходя из комнаты и закрывая тяжелые двойные двери.

– Ну так, Дру Лэтем, что вам обо мне известно? – резко спросил Лаволетт.

– Что вы отказались от сана ради брака, а в молодости были шифровальщиком во французской разведке. Кроме этого, фактически ничего. Только о Манфреде Ньюмене, конечно. Он говорил, вы помогаете ему с его проблемой.

– Ему в состоянии помочь только опытный психиатр, я умолял его обратиться к специалисту.

– Он говорил, вы даете ему религиозное утешение, поскольку у вас была та же проблема.

– Вот дерьмо собачье! Я полюбил одну-единственную женщину и был верен ей сорок лет. А Ньюмена тянет совокупляться со многими; избирательность для него – лишь результат времени, места и максимальной возможности. Я неоднократно умолял его обратиться за помощью, пока он себя не погубил… Вы пришли в столь поздний час, чтоб это рассказать?

– Вы же знаете, что нет. Для вас не секрет, почему я здесь, – видел выражение на вашем лице, когда сказал, кто я. Вы пытаетесь скрыть свою реакцию, но вас как будто в солнечное сплетение ударили. Ньюмен рассказал обо мне вам, а вы кому-то еще. Кому?

– Вы не понимаете, никому из вас не понять, – хрипло проговорил Лаволетт, тяжело дыша.

– Чего не понять?

– Они нам всем накинули петлю на шеи, не просто нам – с этим можно было бы справиться, – но и другим, многим другим!

– Ньюмен ведь сказал вам, что полковник Уэбстер – это человек по фамилии Лэтем?

– Не сам. Я буквально выжал из него, я же знал ситуацию. Мне пришлось это сделать.

– Почему?

– Пожалейте меня, я старик, мне мало осталось. Не усложняйте мне жизнь.

– Вот что я вам скажу, святой отец: пусть оружие мое у вашего гориллы, но руки у меня не хуже пистолета. Что вы, черт возьми, сделали?

– Слушайте, сын мой. – Лаволетт в два глотка выпил бренди, голова его опять затряслась. – Моя жена была немкой. Мы познакомились, когда епархия после войны направила меня в церковь Святых Тайн в Мангейме. У нее было двое детей, муж – прежде он служил офицером в вермахте, а в ту пору управлял страховой компанией, – оскорблял ее. Мы полюбили друг друга, полюбили безумно, и я оставил церковь, чтобы не расставаться с ней до смерти. Швейцарский суд дал ей развод, но по германским законам дети остались у него… Они подросли, у них появились свои дети, а у тех – свои. Их всего шестнадцать в двух семьях по линии моей дорогой жены, а она была очень к ним привязана, и я тоже.

– Значит, она поддерживала с ними связь?

– Да. Мы переехали во Францию, где я основал свое дело при большой поддержке моих бывших коллег из разведки. Годы шли, дети часто приезжали к нам – сюда в Париж, а летом в наш дом в Ницце. Я полюбил их как родных.

– Удивляюсь, как это отец позволил им вообще видеться с матерью, – сказал Дру.

– Мне кажется, если его что и волновало, только расходы, а я их с удовольствием брал на себя. Он снова женился, у него родилось еще трое детей от второй жены. Первые двое, дети моей жены, были скорее препятствием к браку, я так думаю, напоминали ему о священнике, нарушившем обет безбрачия и перевернувшем жизнь германского бизнесмена. Жизнь офицера вермахта… Теперь вы понимаете?

– О боже! – прошептал Лэтем, они опять пристально посмотрели друг другу в глаза. – Вы пошли на компромисс. Он остался нацистом.

– Вот именно, только это уже не важно – он умер несколько лет назад. Но оставил наследников – подарок, с готовностью принятый этим движением. Его собственные дети и их с моей женой дети – прекрасный способ посягательства на бывшего священника, когда-то высоко ценимого французской разведкой, да и сейчас ему доверяющей. Компромисс, а я лишь шахматная фигура. Представьте себе, мистер Лэтем, ваша жизнь против жизней шестнадцати невинных мужчин, женщин и детей – пешек фактически в смертельной игре, о которой они ничего не знают. Что б вы сделали на моем месте?

– Может, то же, что и вы, – признал Дру. – Так что же именно вы сделали? С кем вышли на связь?

– Их всех могут убить, понимаете?

– Не убьют, если все сделать правильно, а я уж постараюсь. Никто не знает, что я здесь, это уже плюс для вас. Рассказывайте!