«Для этого самого…» – что ж, унизительней повод было сложно придумать.
Интересно, это тоже было частью
Падать с лестницы – специально или случайно – занятие не из приятных. Коварные разновысотные ступени да хлипкие перила делали даже запланированное падение непредсказуемым.
Маришка Ковальчик – выдумщица и лгунья – конечно, уже проделывала подобное. Не только она одна, нужно сказать.
Обыкновенно Маришка подворачивала ногу – она была мастерицей подворачивать ногу. На ровном месте, прямо не отходя далеко от кровати. Делов-то там было… А вот падать с лестницы ей ещё не приходилось. Но, вероятно, приходилось кому-то из Володиных. Не просто же так это взбрело ему в голову.
«Он мне помогает…» – эта мысль заставляла её лицо алеть.
Впрочем, зря. Ей ли было не знать, он спасает в первую очередь всегда
Воспитанницам удалось добраться до лестницы незамеченными. И дальше дело, казалось бы, оставалось за малым. Но Маришка, мнущаяся у перил, долго не могла примериться, смекнуть, куда и как падать.
– Нужен шум, – поучала Настасья. – И чтобы тебе было чуточку по-настоящему больно. Так пг'авдивее.
– Ага, – угрюмо поддакнула приютская.
Но между словами и делом пролегала огромная пропасть. И имя ей было «Страх».
– Пожалуйста, Маг'ишка, – Настя всё оглядывалась на арку, ведущую в пристройку. – Давай как-то, что ли… быстг'ее.
Но приютская не смела двинуться с места, глядя на ступени перед собой.
– Вг'емени нет!
– Знаю, не торопи… – она попыталась сглотнуть сделавшуюся невозможно длинной и невозможно тягучей слюну. «Проклятье!» – Сейчас.
Но она всё никак не могла овладеть собой. Нога, и так сильно ноющая, будто приросла к половице. В голове крутились воспоминания о прошедшей ночи. Она ведь, Нечестивые подери, уже падала здесь!
Скрип – хруст – падение. Скрип – хруст – падение. Скрип – хруст… – стеклянные глаза под кроватью…
Маришка зажмурилась, едва не осев на пол. «Нет-нет-нет!»
– Плохо? – встрепенулась Настя, бубнившая до того как заведённая «давай-давай-давай».
– Нет, – Маришка открыла глаза. – Всё… хорошо.
– Тебя подтолкнуть, может? – неуверенно предложила Настасья, не сводя взгляда с арки.
– Не нужно!
Маришка облизнула губы и наконец сделала шаг вперёд. Одна ступенька. Вторая. Глубокий вдох и такой же глубокий выдох.
«Глупая затея…»
А на следующей ступеньке приютская заставила себя всем весом наступить на больную ногу. И на миг провалилась в темноту. Когда она пришла в себя – через долю мгновения, – то уже кубарем катилась по лестнице. С таким грохотом, будто была не тощей девчонкой, годами недоедающей сироткой, а мешком с картошкой.
Каким-то чудом, прямо на всей скорости падения, Ковальчик сумела вцепиться в балясину, прежде чем свернула себе шею. Ступень, на которую пришёлся зад, хрустнула.
Приютская запоздало позволила себе полукрик-полустон. Но грохота, сотрясающего залу-колодец, уже было достаточно, чтобы откуда-то снизу, издалека, послышался раздражённый вопль служанки.
– Ты такая молодец! – пискнула Настя, сбегая к ней вниз. Всё так же легко, воздушно. Глаза её победно блестели. – И кажется, кровь всё-таки снова пошла!
«Какая радость…» – подумала Маришка, смаргивая чёрную пелену, плывущую перед глазами.
– Не поломалась, нет, – кудахтала Анфиса, шлёпнув сгусток мази на Маришкину ногу. Та пахла резко и кисло. Травой, чернозёмом и… – Свиным жиром тебя обмазываю, – служанка скривила рот в усмешке. – Дорого ты мне обошлась, девонька. Не просто его добыть. С собой мази не дам!
Последние слова она каркнула так резко, что Маришка отпрянула. Служанка рассмеялась. Смех у неё был неприятный, будто дверные петли скрипят. Он ей, впрочем, весьма подходил.
Анфиса была низкорослой и сутулой, примерно тех же лет, что и Яков – не молода, но и ещё не стара. И ужасно некрасива. Бросив в деревянное ведро буреющие тряпки, которыми обтирала кровь, служанка велела приютской самой растереть мазь по ноге.
– Похоже, что шибко ушибла. Но не надобно мне тут! Я не какой-нибудь вам тут знахарь! – огрызнулась она на открывающийся в немом вопросе рот Насти. – Мамка у меня врачевала, я чутка только смекаю в этом всём вашем… Но сломанные кости я повидала! Не оно это!
Они сидели в тесной каморке на первом этаже, справа от лестницы. Дверь её – совсем незаметная, того же цвета, что и краска на стенах, – вела прямиком в парадную залу, ту самую, куда они все попали, едва переступив усадебный порог.
