– И тебе нужен воздух, – кивнула подруга. – Здесь совсем душно, а ты такая бледная.
«Едва ли это от духоты», – подумала Маришка, спуская ноги с кровати.
Уже опускались сумерки. Небо над головой наливалось свинцом.
Во дворе усадьбы никого не было. От главных дверей и до чугунного забора, расколотого высокими витыми воротами, шла узкая гравийная дорожка. Приютские впервые ступили на неё только вчера, а Маришке казалось, что прошло уже не меньше недели. Больше вокруг не было ничего, кроме разве что травы. Редкими островками та пробивалась из-под тонкого слоя снега по обе стороны от дорожки: пегая, где-то ещё тёмно-зелёная, но по большей части серо-коричневая, иссушенная октябрьским холодом. А вот за забором не было и её, только белёсая корка в грязных разводах от колёс омнибуса. Насте показалось
Пустошь за пределами княжеского дома была будто давно вспаханным да так и не засеянным полем, нынче укрытым белым саваном.
– Никогда не видела такой унылой земли, – заметила Настя, когда они подошли к забору.
Впрочем, замечание это не было совсем уж справедливым. Настя, хоть и попала в приют позже остальных – ей в ту пору было лет тринадцать, – всё же была не каких-то там особенно знатных кровей, и мало какие земли могла бы успеть повидать за свою короткую досиротскую жизнь.
– Мне здесь не нравится, – сказала Маришка, прислоняясь щекой к решётке.
– Мне тоже, – честно отозвалась подруга. – Но мы… пг'осто ещё не пг'ивыкли, так ведь?
Маришка ничего не ответила.
«Нужно убраться отсюда», – эта мысль, вновь явившаяся ещё в каморке Анфисы, так больше и не отпускала приютскую. Маришка пыталась прогнать её, убедить себя, что бежать-то некуда, что Настя никогда не составит ей компанию, а одной ей не справиться… Пыталась прогнать её, да не получалось.
Вокруг была безликая пустошь. Белёсая, как кость, и такая же
Дыхание Маришки сбилось, сердце застучало быстрее, чем полагается.
Их прежний приют стоял на окраине города. Провинциального – не какой-нибудь там столицы или важного торгового узла. И всё же за частоколом, что огораживал территорию, виднелись дома и магазины, ездили паромобили и повозки. А в небе над головой летали дирижабли. Там была жизнь.
Здесь была пустота.
– И куда подевались все птицы? – Настя задрала подбородок.
– А что им здесь делать? Деревьев-то нет.
– И всё-таки стг'анно.
– Да ну? – фыркнула Ковальчик.
– Маг'ишка, – голос Насти зазвучал резко. – Только попг'обуй опять завести эту шаг'манку, и я уйду в комнату!
Приютская ничего не ответила, продолжая изучать голую землю за забором. Над пустошью лениво вилась позёмка.
Они проторчали во дворе до темноты, неторопливо прогуливаясь вдоль чугунной решётки и обсуждая разные глупости. Вернее, говорила-то в основном одна Настя. Щебетала об Александре, о том, как услышав вчера ночью Маришкин крик, приютский крепко схватил её за руку. И как это было чудесно, но, конечно, приятный трепет в животе мигом прошёл – ведь все они до ужаса перепугались.
Маришка заставила себя подавить обиду, разочарование, хоть те всё же остались вяло грызть её изнутри.
Морозный воздух и глухая тишина вокруг дарили какой-то неестественный покой. Апатию.
«Отсрочку».
Настина по-детски непосредственная влюблённость превращалась во что-то большее. Это сквозило в каждом восторженном слове, слетающем с губ, в блеске, мелькающем в глазах. Маришка её почти не слушала.
Маришка думала. Вспоминала. Пыталась отыскать
В середине Настиного монолога приютская, до белого каления изведённая собственными мыслями, чуть было не завопила: «Давай сбежим?!» Но успела вовремя остановиться – с губ сорвался лишь лёгкий вздох, на который подружка не обратила никакого внимания. Маришка знала – ничего, кроме ещё одной ссоры, это ведь не принесёт.
Настя не верила в умертвие под кроватью. Настя не верила ни во что, что способно было разрушить её привычный уклад.
«И скорее она откажется от нашей дружбы, чем решится поверить», – думала Маришка.
А внутри разрасталась пустота. Дыра.
Пройдя с десяток раз туда-сюда мимо ворот, увлечённые кто монологом, кто невесёлыми мыслями, они наконец свернули за угол усадьбы. В темноту, тускло освещённую лишь несколькими окнами западного крыла.
Должно быть, где-то здесь располагалась кухня, потому что их ноздрей вскоре коснулся запах приправ и жареного лука. Животы обеих тут же откликнулись гулким урчанием, и воспитанницам подумалось, что скорый ужин будет первой хорошей вещью за день.
Маришка всё ещё прихрамывала, но пахучая мазь Анфисы и умело наложенные бинты делали её передвижение куда менее болезненным.
Позади усадьбы тоже ничего не росло. Земля была твёрдой под серой и тонкой снежной коркой. Неровной, иногда со слишком высокими холмиками и слишком низкими впадинами.
– Не может же здесь ничего не расти, – рассеянно произнесла Маришка, когда влюблённый Настин пыл поутих, и они с какое-то время просто молчали.
– Плохая земля. Плохая погода.
– Но чтобы совсем ничего… Ни деревьев, ни кустарников.
