Однако прислужницы не двигались с места. Стояли прямо там – по ту сторону двери… и всё…
Маришка сглотнула. Во рту – явственный и отвратительный – стоял вкус желчи.
– …Но когда это уже закончится?!
Ковальчик не слушала. Не слышала ничего, кроме собственного прерывистого дыхания. Казалось, служанки по ту сторону двери говорят совершенно на другом заморском каком языке. Голова приютской отказывалась воспринимать их слова. Соображать вообще.
В темноте Маришка нашарила Володину руку. И в панике сжала – сильно-пресильно, словно пытаясь сказать:
«Сделай же что-нибудь!»
Но он стоял, что истукан, никак не отреагировав на её движение. Он словно и не дышал вовсе.
– …Славно, хоть есть эти чёртовы куклы! – Дверная ручка дёрнулась, и Маришка зажмурилась, совершенно отчётливо понимая – это
Всё случилось за долю мгновения.
Скрипнула ручка. Володя резко дёрнул Маришку на себя.
– Чт…
Обхватив её лицо ладонями, прижался к губам своими. Горячими, мягкими. Она оцепенела. Неровная линия его мелкого шрама оказалась прямо между её губами, а сухие корочки в уголках его рта кольнули нежную кожицу.
Доля мгновения…
Приютский с силой надавил рукой на её затылок. И ей никак – даже приди она в себя – невозможно было бы отстраниться. Маришка рвано выдохнула, ладони протестующе ударили в его грудь – скорее движимые инстинктами, чем головой, потяжелевшей, такой в тот миг бесполезной… А он вдруг скользнул свободной рукой промеж её бёдер. Такой же горячей, такой же напористой, как его губы. Как его язык.
Пальцы коснулись её там, где никто
Язык его коснулся ребром её собственного. Губы настойчиво и торопливо обхватывали её губы. Верхнюю, нижнюю. А пальцы трогали, трогали,
Маришку бросило в жар. В холод.
Стало нестерпимо трудно дышать.
«Зачем же?..»
Со стуком распахнулась дверь.
Словно топор по плахе.
Близился полдень.
Хлипкие ставни скрипели на ветру. Сквозь окна в усадьбу пробирался острый белый свет хмурого неба. Тряпки приютских поднимали в воздух облака пыли, и та стелилась по полу серо-коричневым плотным туманом. В доме было до жуткого тихо – каждый занят своей работой, сосредоточен и кроток.
Анфиса вышагивала по своим владениям, отпуская ехидные замечания каждому, кому не смилостивилось попасться ей на глаза:
– Глаза разуй, бестолочь!
Приютские драили и мели, чистили и натирали. Щётки, тряпки, мыло и вёдра – они были повсюду. Вместе с тёмными каплями, а где-то и лужами – особенно младшегодкам не удавалось как следует отжать тряпку – они усеивали старые дощатые полы.
Одному из малышей совсем не повезло. Не сумев дотащить ведро до следующей комнаты, мальчишка перевернул его прямо под ноги Анфисе.
– Крысёныш-ш! – она вывернула его ухо с такой силой, что мелкие хрящи на нём посерели.
А затем служанка швырнула приютского прямо на перевёрнутое ведро. И тот свалился с него прямо в недавно растёкшуюся по полу лужу. И разревелся.
Грохот ведра и его рёв были единственными по-настоящему громкими звуками в ставшей воистину могильной в последний час тишине дома. Но вскоре и они стихли.
Усадьбе снова пришлось погрузиться в молчание. Липкое и холодное – какое бывает в предрассветные часы, перед казнью. Прежде чем улицы городов проснутся от рёва толпы и дребезжания цепей революционеров, которых волоком тащат по площади. Тишина – совсем беспокойная. Ведь ночью… ночью по городам бродят Нечестивые.
Но Анфисе тишина нравилась, как нравилась и Терентию – их лица довольные, когда они друг за другом патрулировали то один, то другой коридор.
И только свистящий шепоток, быстро перебегая из уст в уста, перелетая с этажа на этаж, смешиваясь с пыльным туманом, тихо, но вместе с тем до одури громко вопил:
«
Впрочем, ежели домоприслужники его и различали – то не были ему противниками.
Закрывшись в ватерклозете, Володя разбил кулаки об умывальник.
– Проклятье! Проклятье!
Он знал, что её выпорют. Понял в один миг с тем, что им неизбежно быть обнаруженными. Но что ещё он мог сделать?
«Это меньшее из зол! – твердил он себе. – Меньшее!»
Он поглядел в зеркало, изъеденное влагой и временем до чёрных пятен. Всклокоченный, грязный. Приютской форме не скрыть смуглости кожи. Не замаскировать лукавства в умных тёмных глазах. Седая прядь белеет у виска насмешливым напоминанием об истинной его природе, о корнях.
Дадо тоже уродился с пегими волосами.
«Всегда отделаешься меньшей кровью, а? – голос учителя в голове звучал насмешливо. – Меньшей для себя».
Володя перегнулся через умывальник и харкнул отражению прямо в лицо.
Мог ли он придумать что-то другое?
