– Не смейте с ней заговаривать. Всевышняя не прощает изменниц, а коли заговоришь с нею – тоже станешь изменницей!
У Маришки чесались щёки. Она не замечала сперва. А когда прикоснулась к ним пальцами, под ногти скользнула влага. Она нащупала собственные слёзы. Она… плакала, и сама не знала, давно ли.
Приютская поспешила стереть дорожки слёз рукавом.
– Эй, ну чего ты? – Настя прервала свой нескончаемый поток восторгов.
Маришка не ответила. Ей вообще-то хотелось вскочить на ноги и закричать громко, на всю залу: «Я ни в чем не виновата! Ничего там не было!»
Завопить об Анфисиной клевете. О бессовестном Володином молчании. Но вместо того продолжала твердить себе: «Не смей оправдываться. Оправдываясь, ты признаёшь вину».
И она не смела. Потому что ей действительно было не за что оправдываться. Потому что она ни в чём не была виновата. Кроме разве что того, что ей взбрело в голову поиграть с Навьими крысёнышами в глупые «туки-та».
Отчего молчал Володя?
Маришка снова позволила себе покоситься на него.
«Кто ты – поборник справедливости или простой очковтиратель?» – однажды на уроке насмешливо поинтересовался у него господин Яков.
А Володя ничего тогда не ответил. Посчитал, по всей видимости, это ниже своего достоинства. Как и теперь, вероятно.
«Почему ты молчишь?»
Приютская против воли засунула в рот ложку похлёбки.
Володя молчит. Не присоединяется ни к стану остальных, ни к её собственному. Он словно повис где-то посередине – ни вашим, ни нашим. И оттого казался теперь он Маришке ещё более мерзким. Трусливым.
«Цыганское отродье, каким был, таким остался».
От яркого солнца всё-всё перед глазами: и трава, и деревья, и забор – приобретает тусклый, белёсый оттенок, будто припудренное мукой.
Маришка играет у крыльца – острым камнем режет на мелкие части грубые стебли лопуха. Тоже совсем не зелёные, а какие-то серые. Маришка сильно щурит глаза от света. Он такой резкий, колючий.
Калитка открывается с жалобным скрипом, и третий раз за неделю заводят их – беспризорников. «Уличных крыс» – как любит называть их сторож.
Сегодня – это пара мальчишек: один совсем чернявый, будто цыган, а второй белобрысый, безбровый. Сине-розовые от побоев, они кажутся одних лет с Маришкой. Или чуть старше?
– Опять облавники, что ли? – удивляется Варвара, когда часом позже приютские заканчивают обеденную молитву и принимаются за куриный бульон. – Так их много уже, кошмар…
«Облавниками» называют беспризорников – в основном мальчишек, – поступающих в приют прямиком из полицейского омнибуса. С приходом нового губернатора облавы на воровские общины сильно участились, и приюты трещат по швам от наплыва новых постояльцев.
– Та нет, я слышал господин учитель нашёл их прямо на улице, – бубнит Серый, без энтузиазма переливая бульон с ложки обратно в тарелку. – Чуть не померли с голоду.
– Тёмный похож на цыгана! – шепчет Маришка, украдкой рассматривая новеньких.
– Он и есть цыган, дурёха, – кривится Варвара. – Гляди на ухо. Фу!
В ухе у новенького блестит серьга – круглая и золотая. Маришка от ужаса округляет глаза:
– Но цыгане же безбожники…
– Авось, переучат. Но я всё равно дружить с ним не буду.
Цыганёнка на самом деле зовут Вилош – так он говорит приютским мальчишкам, – но господин учитель и волхвы всем велят называть его Володимиром, или Володей.
