А ступив в галерею, ведущую к дортуарам, приютская вдруг поняла одну странную вещь, и сама себя отругала, что не заметила этого раньше. В залитой кровью трапезной зале – она совершенно точно в том была уверена – не было Володи.
Приютская обернулась.
Не было его и здесь, среди шумной сиротской толпы.
– Я слышала, он бежал от мышелова через весь дом прежде, чем тот сцапал его…
Маришка перегнулась через стол, вслушиваясь в шёпот сплетниц. Незаметно, будто бы невзначай. Ей ни к чему была очередная порция насмешек.
– Сцапал – это ещё мягко сказано! Его так подрали, будто бы…
– Эгей, вы ведь о живом человеке! Надобно хоть как-то поласковей…
Маришка так мало спала этой ночью…
Следы от розог, Настя, Володя, затем Александр, потом резкая боль в животе, не давшая ей, прикидывающей план побега до самого рассвета, уснуть. Ей так и не удалось поспать. Совсем. И вот – теперь она сидела с глазами, будто полными песка. И всё вокруг качалось и кружилось, как оно обычно и бывает после бессонной ночи.
Двумя пальцами ниже пупка внутренности продолжали стягиваться узлом. Ночью ей подумалось сперва – отравилась. Да дело оказалось не в том.
Сидя за столом, стараясь вся обратиться в слух, девчонка снова чувствовала эту удавку, скручивающую, перетирающую всё внутри.
Маришка прижала ладонью подол к животу, будто это могло как-то помочь. Кровь отлила от и без того серого лица. Должно быть, выглядела она преужасно.
– А слыхали, как бранилась служанка? – Саяра теребила мочку уха. – Визжала, что он ещё и залез в каморку с куклами. Ну ту самую… – девочка многозначительно покосилась на Маришку, и та резко отвернулась.
Но все и так уже заметили, поняли – она подслушивает. Маришка быстро пихнула за ухо упавшую на лицо прядь. Пальцы, лежащие на животе, задрожали.
– Думаете, это Александг' стащил мышелова? – Настины щёки нездорово пылали.
Подруга сидела рядом, и Маришка ощущала, как трясётся её бедро.
– Вы сег'ьёзно? – голос её звучал надтреснуто. Она выглядела бледнее обычного. – Чего г'ади?
– Он всегда был себе на уме, – многозначительно протянула Варвара. – А теперь вот из-за одного олуха получат все.
– А меня вот интересует, – Алиса, одна из Варвариных сплетниц, вся рыжая и хитрая, будто лисица, прищурилась, – где в тот час был Володя…
– Навряд ли он не знал об этой затее.
– Его, кстати говоря, и сейчас не видать. Куда подевался?
Спустившись на завтрак четвертью часа ранее, приютские поспешили рассесться, избегая центра стола. Они побаивались даже смотреть на пятна, по-прежнему темнеющие в середине залы.
За ночь всё здесь насквозь пропиталось запахом ржавчины. Трапезная была по-прежнему залита Александровой кровью.
Маришку подташнивало, как, должно быть, и всех остальных. Необходимость находиться в этом месте, а тем более есть, казалась чем-то немыслимым. Почти что смешным.
И ведь именно приютским предстояло её отмывать.
Когда Анфиса звоном скотного колокольца велела сиротам построиться, то сразу же о том объявила. Оттирать пол, стены и стол от запёкшейся крови – работёнка, которую все они, по её мнению, несомненно заслужили. Она назвала это общим наказанием за участившиеся проступки. Александр был слишком… слаб, чтобы подвергнуться порке. Ответ за его поступок взыщут со всех остальных.
Это мгновенно стащило его с пьедестала всеобщего любимца.
«Его почти что ненавидят, – думалось Маришке. – Не забавно ли?..»
Прежде чем заняться уборкой, приютским позволили завтрак. Но едва ли это можно было считать добрым жестом. Возможно, Яков просто догадывался, что иначе точно не избежать обмороков. Хотя Маришка с трудом представляла, кто из них сможет съесть хотя бы ложку.
Сам господин учитель спускаться не спешил. Они не видели его с ночи. И воспитанникам думалось – он, должно быть, трапезничает на кухне, с домоприслужниками.
Едва ли его за то можно было осудить.
От голода у сирот почти в унисон урчало в животах. Головы шли кругом от удушливого запаха крови. Все они были злы.
– Лучше б он откинулся…
– Та уж чудни`, шо не откинулся, ты погляди, сколько кровищи!
Маришку замутило. Не смотреть на тёмные подтёки, украшавшие стены и лавки, было не просто сложно – невозможно. А запах был таким металлическим, таким сильным, что хотелось загнать в нос пальцы по самые костяшки. И выковырять, выцарапать его оттуда.
Узел в Маришкином животе затянулся сильнее, и она скрючилась, пытаясь подтянуть колени к груди, испуганно прислушиваясь к собственному телу.
– Плохо? – спросила Настя. Она снова говорила с ней как ни в чём не бывало, будто не было ни ночной перепалки, ни застывшего в дверях их спальни смотрителя. – У тебя губы белые.
Приютская коротко кивнула, уставившись в изъеденную временем столешницу.
– Это от… – подруга запнулась. – Кг'ови?
– Живот болит.
Настя подарила ей взгляд полный то ли деланого, то ли искреннего сочувствия и, потрепав Маришку за плечо, отвернулась. Надо думать, решила – снова, – что лучше её сейчас не трогать.
«Разумеется, есть ведь занятия поинтереснее…»
По трапезной, словно сверчки под лошадиной поступью, разлетались сплетни. Настя поспешила отдаться им целиком.
