Кресло неподалеку от увлекшегося наследника пустовало. Я очень хотела предупредить. Но не подумала, что он сядет прямо туда!
Такое лицо бывает у нехороших тетечек. В тот момент, когда они сидят на нехороших дядечках. А бедная няня отбирает у ребенка пульт от телевизора. «Ночной канал для взрослых», — главный враг няниных нервов.
Рука Риордана скользнула себе под попу. Эпоха географических открытий закончилась какой-то металлической осью. И раненым полушарием.
Малыш увлеченно рисовал. Фломастер скрипел. Бумажки падали на пол. Я стояла рядом с креслом, прислонившись к ручке. Моя рука безвольно висела в воздухе. Пока к ней осторожно не прикоснулась другая.
Я молчала, глядя на ребенка. Пальцы гладили мою ладонь. И требовали, чтобы я подошла поближе.
— Нет, — сдавленным голосом прошептала я. Чувствуя, как все внутри дрогнуло.
Я стояла и чуть не плакала. Мне безумно хотелось прикоснуться к нему. Но я знала, чем это может закончиться.
В это мгновение мне было ужасно одиноко. Я чувствовала, как теряю его. Его прикосновения становились едва ощутимыми. А потом исчезли.
Растворились в страшном слове «нельзя». Я просила себя остановиться. Но не могла. Ком слез застрял в горле.
Я пыталась глубоким вздохом прогнать его обратно. Страшное слово «никогда» заставляло делать глубокие вдохи. Маленькое расставание, к которому я готовила свое сердце, оказалось страшнее, чем я думала.
— Я сейчас хочу выяснить, чего он боится, — прошептала я.
И опустила глаза на бледную руку, лежащую на ручке кресла. Мои пальцы прикоснулись к ней. И все снова стало хорошо.
Словно глоток воздуха. Я дышу и не могу надышаться. Мои пальцы поймали и удержали.
Нежная рука осторожно повела меня к себе. И я послушно, без всякой магии, шла за ней. Мою талию обняли и бережно усадили себе на колени.
Мои напряженные пальцы впивались замок его рук. Это уже не волшебство. И не проклятье. Мне на плечо положили голову. Поднимая прядь моих волос ветерком дыхания.
В окно било солнце. А перед глазами оживала картинка мечты. Разбросанные игрушки, малыш и нежные руки, которые меня обнимают.
Я представляла ее столько раз. Я искала того, кто мог бы быть этим «кем-то» в нашем мире. А они ждали меня здесь. Отец и сын. Мой малыш. Который сопит: «Ипусий слусяй!».
Я чувствовала, как его нежное поглаживание по покрытой мурашками коже, завораживает меня.
— Ребенка что-то пугает, — прошептала я. — Поэтому он не хочет принимать облик человека.
— Ты уверена? — послышался шепот.
— Да, — твердо сказала я. И вспомнила, как ловила его по всему замку. — Я подозреваю, что это «что-то» было в той комнате.
— Я тяну время, как могу, — послышался тихий голос. — Скоро я обязан дать бал. И представить на нем наследника. Если бала не будет, ситуация усугубится. Просто так бал не отменить.
— Как скоро? — спросила я, подозревая худшее.
— Завтра ночью, — послышался ответ. — Перенести его я уже не смогу. Я должен был представить наследника раньше. Намного раньше.
— А нельзя ли найти похожего мальчика? — осторожно спросила я.
— Нет. Не ты первая додумалась до этой гениальной идеи. В истории уже были такие случаи. Гости запоминают внешность наследника до мельчайших деталей, — прошептал голос мне на ухо.
— Я не представляю, как это вообще сделать… Будет столько людей. Он может испугаться, — с ужасом прошептала я. — Я не знаю, чего конкретно он боится.
— Ребенка нужно показать ровно на пару минут. Мне нужно, чтобы он продержался эту пару минут. Пусть делает, что хочет, но только не обращается в паука, — прошелестел голос на ухо.
Легко сказать «пара минут!». Я не знаю, что мне делать, чтобы триумфально вывести малыша за руку. Нет, если папа хочет, то пусть поднимает его, как Симбу.
— Ну да, — выдохнула я, округляя глаза. — Все хотят посмотреть на этого милого ребенка.
Милый ребенок тем временем повернулся. Все лицо у него было разрисовано. Зеленый язык с красными разводами выглядел впечатляюще. Я-то — привычная, а вот папа впечатлился.
— И что же ты нарисовал? — спросила я, боясь спугнуть. Стопка «каляк-маляк» лежала на столе. — Папа, подойдите-ка сюда.
На столе лежал рисунок. Жирный треугольник с подобием кружочка. Из треугольника росли палочки. В целом треугольник напоминал матрешку — паука.
В уголке ютился маленькая крокозябра. Она как бы обиделась и ушла. А рядом с жирным треугольником была еще одна «каляка-маляка».
— Восхищайтесь, — прошипела я.
— Чем? — прошептал отец.
— Тоже мне, ценитель искусств! Будете плохо восхищаться, на всю зарплату закажу гобелен. В виде этой картины. И он будет висеть над троном.
— Я ничего в этом не понимаю, — тихо произнес Риордан. Но честно пытался разглядеть великий смысл.
— Как вы думаете, что это? — спросила я, показывая шедевр семейной живописи.
— Это то, что я бы не хотел встретить в темноте, — честно признался папа. — Особенно это.
Он показал на паучий треугольник рукой.
— Мамонт! — радостно заявил принц.
