За садом была широкая дорога. Дорога уходила в дремучий лес. Отличное месторасположения замка! Просто шикарное! Я уже давно заметила, что чем дремучей лес, тем больше замков в нем понатыкано.
Я отобрала фонарь и бросилась по дороге. Мы шли, прислушиваясь к каждому шороху.
— Смотри, — прошептала я, наклоняясь с фонарем к лопуху. На нем была разноцветная паутина. — Спасибо вам, дорогие фломастеры! Нам туда!
На улице было зябко и прохладно. Мне на плечи обрушился чужой тяжелый, как шерстяное одеяло плащ.
— Отлично. Вы взяли плащ. Я фонарик. Мы молодцы, — усмехнулась я, высматривая движение среди деревьев.
Мы блуждали по лесу уже минут двадцать. Над нами сухими ветками шумели исполинские деревья. Кое-где нам попадалась разноцветная паутинка. Но самого наследника не было.
— Это не его. Она слишком большая, — послышался голос надо мной. Свет фонаря освещал огромную какашку. Я сидела над ней с палочкой и искала заветные колпачки.
— О, зря вы так, — отозвалась я, убедившись, что это точно не наше. Паутинка потерялась еще десять шагов назад. Палочка полетела в кусты.
— Замерзла? — послышался шепот.
— Нет, — ответила я, дыша паром на свои руки. — Вовсе нет! Просто проверяю т-т-температуру на улице…
Я даже сделала несколько шагов вперед, чтобы дать себе время проглотить горький ком. Для убедительности я даже пошуршала зловещими кустами.
Паутинки не было… След потерян.
— Если я обниму тебя, то все начнется сначала, — произнес голос за моей спиной.
— Лучше не надо, — прошептала я, скрывая слезы. Когда я успела? Я же все время посвящала ребенку? А тут любовь подкралась незаметно.
Я грела руки друг об друга и глотала свой горький ком. Мои ноги брели по зарослям. Подняв юбку, я перелазила через корни огромных деревьев.
— Малыш, ты где? — осипшим голосом в отчаянии звала я. — Иди к маме…
И тут я поняла, что сказала.
— Раньше я бы убил тебя за такие слова, — послышался голос за спиной.
— Неужели? А что? Лучше называть матерью ту, которая душила тебя подушкой? — не выдержала я, резко обернувшись. — Красавицу с портрета в твоем кабинете!
— Что?!! — послышался голос. Лицо побледнело.
— Эти слухи уже давно ходят по твоему дворцу! — выдохнула я. — Что мать душила ребенка подушкой. В последние минуты своей жизни! Просто брала и душила. Если бы она этого не делала, ваш сын бы сейчас сосал леденец на балу!
— Я не верю, — в голосе прозвучал металл.
— Ах, не верите? Соберите всех слуг. Пообещайте им, что никого не тронете, если они скажут правду, — сжала кулаки я. — И тогда узнаете, что произошло в тот день на самом деле!
— Ты хочешь сказать, что она меня не любила? — послышался странный голос. Меня взяли за руку. Крепко.
— Я ничего не хочу сказать! — дернулась я, пытаясь вырвать руку. — Меня там не было! И быть не могло!
Я дернулась сильнее. Платье съехало. Из корсета вылетели слипшиеся леденцы и серебряная цепочка.
Мой взгляд упал на листву. Медальон поблескивал в лунном свете, проникающим сквозь черную листву.
— Откуда он у тебя? — резко спросил Риордан. Но мою руку не отпустил.
— Нашла, — выдохнула я. — А что? Поверьте, я не имею привычки воровать чужие вещи.
— Ты открывала его? — бледная рука подобрала жеванную цепочку.
— О, я вас, наверное, сильно расстрою, — вздохнула я, чувствуя, как в сердце оживает слабый лучик надежды. — Там мужик противозачаточной внешности! Я предупредила…
Медальон не хотел раскрываться. Меня отпустили. Две половинки искусанного детским зубками медальона раскрылись.
— Ты живешь в комнате, которая раньше принадлежала покойной королеве, — послышался негромкий голос. — И этот медальон я лично дарил ей. В нем было два портрета. Ее и мой.
— Поздравляю! — усмехнулась я. — А теперь там один! Ваш, так сказать, семейный мужик!
— Я не могу в это поверить, — послышался тихий голос. — Медальон на бледной руке дрожал. — Не могу…
Рука подняла с земли конфеты, завернутые в бумажку.
— Так, это ребе… — начала я, видя, что завернула их в наш «черновик». Он был весь исчеркан фломастером, сохранил следы конфетных подтеков.
— Яд не подействовал. Не могу понять почему. Мне надоело играть эту дурацкую роль… А мне приходится это делать каждый день… Я хочу к тебе… Больше жизни хочу… — прочитал Риордан.
Повисла тишина. Где-то орал сыч. Шелестела листва. И скрипели старинные деревья. Но если прислушаться, то можно было услышать, как медленно крадется к любимому страшное осознание.
— Она меня не любила? — спросил он, глядя мне в глаза. — Никогда не любила?
Я поджала губы, вспоминая свои давнишние любовные разочарования.
— И поэтому… поэтому ничего не получилось? — спрашивали меня.
Я не выдержала, подошла и обняла его.
— Понимаю, что это больно осознавать. Меня тоже часто не любили. Но зато отлично притворялись, — прошептала я, чувствуя, как на плечи ложатся руки.
— А ты… Ты любишь меня? — прошелестел голос, от которого дрогнуло сердце. — Ты действительно любишь меня?
Я подняла глаза, чувствуя, как они наливаются слезами.
— А это сейчас очень важно? — прошептала я, взмахом ресниц роняя слезы. — Очень — очень?
Прядь моих волос убрали с лица.
