Вокруг них уже собралась толпа. Сергей хотел осторожно извлечь нож из бока шефа, но Лыков не позволил:
– В больнице вынут, а то я кровью захлебнусь… Где же извозчик?..
Он еще чувствовал, как его пристраивают в ландо. Но, когда лошадь дернула, Лыков провалился в темноту.
Алексей Николаевич лечился в больнице три с лишним месяца. Из окна палаты он наблюдал, как Петербургом овладевала сначала осень, а потом и зима. Лишь в начале декабря статский советник приковылял в департамент, не без труда поднялся на второй этаж и уселся в чайной комнате. В боку все еще покалывало, и ходить без палки сыщик пока не мог. Но в целом понимал, что легко отделался. Учитывая обстоятельства случившегося, начальство не вменило ему в вину убийство преступника. Никита Кутасов, гроза тюремных надзирателей и один из самых кровавых «иванов», отведал лыковского кулака и отдал богу душу…
Последние две недели отпуска по болезни Алексей Николаевич провел дома. Азвестопуло приходил каждый день и посвящал шефа в департаментские новости. Они были любопытны. Александр Александрович Макаров, гонитель и недруг Лыкова, пребывал на министерской должности последние дни. Государь уже открыто искал ему замену. За год с небольшим, что сидел на Фонтанке, ничем особым тайный советник не блеснул. Полицейская реформа забуксовала, революционные настроения нарастали. Окончательно уничтожила репутацию неудачника история с Ленской стачкой. Когда 4 апреля на золотых приисках расстреляли забастовщиков, Макаров лечился в Крыму. Его обязанности исполнял ленивый и безразличный ко всему Золотарев. Не доведя курс лечения до конца, Макаров приехал в Петербург и уже 11 апреля сделал в Думе доклад о ленских событиях. Именно тогда он сказал глупую и неудачную фразу: «Так было, и так будет!» Оппозиция не могла простить ему этой выходки.
Теперь в Таврическом дворце заседала новая, Четвертая Государственная дума. Депутаты собрались на заседание 1 ноября и пока делили портфели. Но министра внутренних дел, который запугивал, вместо того чтобы каяться, привечать не собирались. Государь почувствовал это и решил уступить общественному мнению. Макаров ему надоел, да и государыня сановника недолюбливала. Алексею Николаевичу оставалось лишь дождаться смены начальства. Пока же его вполне устраивали отношения с Белецким, с которым они в последнее время перешли на «ты».
Лыков залечил пробитое легкое и даже отказался ехать на кавказские воды. Ему хотелось быстрее вернуться к своим обязанностям. Вот ведь год выдался, тысяча девятьсот двенадцатый! До июня сыщик сидел в тюрьме, с сентября по декабрь лежал в больнице. Службы выпало два месяца. У чиновника особых поручений внутри все бурлило и клокотало. Распустились без него разбойники с убийцами, страх потеряли. Пора поставить их на место.
Выборы в столице «ивана ивановича» давно прошли. Полиция их прошляпила и сумела арестовать всего двух выборщиков. На каторгу поехали московский делегат Мордовкин по кличке Горелый и питерец Дубоссаров по кличке Бобыль. Другие благополучно ускользнули. По агентурной информации, вождем с небольшим перевесом стал Сорокоум. Теперь он подминал под себя оппозицию. Мезгирь не смирился с поражением и готовил реванш. Однако полиция взялась наконец за укромные уголки Горячего поля. Филиппов получил откуда-то сведения, где именно поставил свои землянки атаман. Уж не от конкурента ли пришла весточка на Офицерскую? Сильная облава налетела на тайный лагерь гайменников. Но ударила вскользь, не задев верхушку. Сам Мезгирь с пятью другими «иванами» ушел тайными тропами в сторону Купчина. Пересидел опасность в Шушарах, а потом исчез надолго. Лишь недавно стало известно, что авторитетный бандит объявился в Сестрорецке. Он убил в Тарховке артельщика Приморской железной дороги, взяв восемьдесят тысяч наличными и доходными бумагами. Сбил полицию со следа и опять исчез. Оставалось ждать, как далеко зайдет наметившаяся было война двух вождей. Мезгирь десять лет грабил столицу, и сыщики ничего не могли с ним поделать. На его стороне было много старых матерых «иванов». Но большинство из них сидели в тюрьмах, их влияние на воле слабело. Молодые и сильные стояли за Сорокоума, поскольку он расширительно толковал прежние «иванские» законы. Если есть голова на плечах, не одним кистенем можно зарабатывать на жизнь. Новый вождь предлагал сращивание фартовых с капиталом, участие в больших прибылях. Уголовные стали получать заказы на силовое прикрытие торговых операций, разгон забастовщиков, устранение конкурентов. Раньше этого не было. Самые умные из полицейских, такие как Филиппов, смотрели на свежие веяния с тревогой. Дело ведь было не в разбойниках. Буржуазия подбиралась к власти и использовала в борьбе любые средства. Капитал нанимал политиков, готовых раскачивать лодку. А те в свою очередь присматривались к фартовым – нет ли среди них подходящих людей? Когда начнут резать на улицах, спрос на привычных к ножу вырастет. Такие как Сорокоум становились уже государственной проблемой.
