— Глупъ ты. Не понимаешь мучительныхъ восторговъ неудовлетворяемой жажды. Ты никогда не испытывалъ желанія прибить женщину, къ которой y тебя страсть?
Иванъ смутился.
— Да съ какой же стати?
— Никогда? — капризнымъ голосомъ настаивалъ Модестъ.
Иванъ даже бурый сталъ отъ румянца.
— Видишь-ли… Если хочешь… То есть… Вскор посл производства… въ полку…
— Ну? — живо обернулся къ нему Модестъ.
— Да ничего особеннаго… Одна этакая… ну, двка то есть… часы y меня стащила…
— Ну? — уже разочарованно повторилъ Модестъ.
— Ну, не выдержалъ, далъ по рож. Не воруй.
— Въ кровь? — жадно спросилъ Модестъ, какъ бы хватаясь хоть за сію-то послднюю надежду на сильное ощущеніе.
— Сохрани Богъ! — съ искреннимъ испугомъ воскликнулъ Иванъ. — Что ты! Я и то потомъ чуть со стыда не сгорлъ.
— Слизнякъ!.. — со вздохомъ отвернулся Модестъ и долго молчалъ. Потомъ, окружаясь дымомъ, произнесъ порывисто и глухо, такъ что даже напомнилъ манеру Симеона:
— Когда я съ Эмиліей, мн хочется только бить ее.
— Неужели позволяетъ? — изумился Иванъ.
Этотъ простодушный вопросъ засталъ Модеста врасплохъ.
— М-м-м… — промычалъ онъ. — Я мечтаю, что позволяетъ.
— То-то… — столь же простодушно успокоился Иванъ. — У нея такіе глаза, что скоре отъ самой дождешься.
Но Модестъ уже оправился, найдя подходящую карту въ фантастической колод своей, и возразилъ съ упоеніемъ:
— Въ этомъ то и шикъ. Мечтать, будто ты истязаешь гордое и властное существо, это настолько прекрасно и тонко, что ты не въ состояніи даже вообразить своими бурбонскими мозгами. Ты обдаешь y нея завтра?
— Куда мн съ вами!.. Вы — большіе корабли, a я маленькая лодочка.
— Посл обда наврное будутъ тройки. Дай-ка мн взаймы рублей пятьдесятъ.
— Ей Богу, y самого — только десять, — сконфузился Иванъ. — Если хочешь, возьми семь. Я какъ нибудь… того… ничего… трешницей обойдусь.
— Чортъ съ тобой. Возьму y Скорлупкина. Этотъ болванъ всегда при деньгахъ.
— Съ тридцати-то рублеваго жалованья?
— A хозяйскій ящикъ на что? Вс приказчики воры.
— Гмъ… — замялся Иванъ. — Одолжаться подобными деньгами щекотливо, Модестъ.
— Деньги — не дворяне, родословія не помнятъ, — спокойно звнулъ Модестъ.
— Но — если ты самъ увренъ, что краденыя?
— Нтъ, такого штемпеля я на нихъ не видалъ.
— Тогда — зачмъ бросать тнь на Скорлупкина?
— A что, онъ завянетъ, что-ли, отъ тни моей?
— Да, конечно, не расцвтетъ. Я не понимаю, какъ можно такъ неосторожно обращаться съ чужою репутаціей.
— Охъ, ты! Блаженъ мужъ, иже и скоты милуетъ!
— Скорлупкинъ совсмъ не скотъ. Хотя необразованный и смшной немножко, но очень услужливый и милый молодой человкъ.
— Относительно человчества его я оставляю вопросъ открытымъ, — звая съ воемъ, сказалъ Модестъ. — A вотъ, что y него рыло красное и лакированное, — это врно. И что, вмсто рукъ, y него красно-бурыя потныя копыта какія-то, это тоже сомннію не подлежитъ. И что, съ этимъ-то краснымъ рыломъ и этими-то копытами, онъ изволилъ влюбиться въ нашу Аглаю, — это безспорнйшая истина номеръ третій.
— Есть! это есть! — добродушно засмялся Иванъ. — Этакій комикъ!.. Очень замтно есть.
По лицу Модеста проползла странная больная гримаса, которую онъ поспшилъ скрыть въ шутовской, цинической усмшк.
— Когда Аглая выйдетъ замужъ, — сказалъ онъ — погаснетъ большой рессурсъ моихъ скудныхъ средствъ. У меня правило: кто въ нее влюбленъ, — сейчасъ денегъ занять.
— До Григорія Скорлупкина включительно?
— Почему нтъ? Влюбленный не хуже другихъ. Мн онъ даже предпочтительно нравится. Я ему сочувствую. Я желалъ бы, чтобы онъ имлъ успхъ. Аглая и онъ — это пикантно. Что-то изъ балета «Красавица и зврь».
Глаза y него, когда онъ говорилъ это, были туманные, испуганные, a голосъ глухой, лживый, скрывающій.
— И тутъ контрастъ? — усмхаясь, намекнулъ Иванъ на давешній разговоръ.
— И яркій, — сухо сказалъ Модестъ.
— Но безнадежный.
Модестъ долго молчалъ. Потомъ возразилъ тономъ холоднымъ и скучающимъ.
— Вотъ слово, котораго моя миологія не признаетъ.
Иванъ неодобрительно закачалъ головою.
— Пустословъ ты, Модестъ. Умнйшая ты голова, честнйшее сердце, образованнйшій человкъ, вотъ есть y тебя эта черточка — любишь оболгать себя пустымъ словомъ. Ну, хорошо, что говорится между нами, одинъ я слышу тебя. А, вдь, послушай кто посторонній, — подумаетъ, что ты, въ самомъ дл, способенъ — такъ вотъ, для спектакля одного курьезнаго — родную сестру какому нибудь чучел Скорлупкину отдать…
Модестъ лниво слушалъ, закинувъ руки подъ голову, и улыбался презрительно, высокомрно.
— Такъ ты принимаешь это во мн, какъ пустыя слова? — произнесъ онъ протяжно, полный неизмримаго превосходства. — Ахъ, ты младенецъ тридцатилтній! Ну, и да благо ти будетъ, и да будеши долголтенъ на земли… Дай-ка папиросу, младенецъ!
Онъ помолчалъ, закуривая. Потомъ продолжалъ важно, угрюмо:
