Странно смясь, повернулся онъ къ Ивану, поднялся на локт, a въ глазахъ его мерцали нехорошіе огни, и на скулахъ загорлся румянецъ.
— Ты пойми, — сквозь неестественный сухой смхъ говорилъ онъ, — вдь я не то, чтобы… вдь и мн жаль розы… И тогда вотъ, какъ я теб сказалъ, жаль было, и теперь жаль… И лепестки подъ слезинками росы цню, и ароматъ, который даже жабу одурманилъ… все… Но только мн всегда ужасно было — и сейчасъ вотъ досадно — на эту противную двчонку, которая такъ преждевременно отшвырнула жабу отъ розы концомъ башмака…
— Если-бы она не отшвырнула, жаба слопала бы розу, — глубокомысленно замтилъ Иванъ.
Модестъ возразилъ съ тмъ же двусмысленнымъ, больнымъ смхомъ:
— Ну, ужъ и слопала бы… Авось, не всю… Можетъ быть, такъ только… на пробу… лепестокъ бы, другой укусила?..
Изъ корридора послышались голоса. Вошли Симеонъ и Вендль. Симеонъ, оживленный хорошими дловыми новостями, былъ въ дух, — вошелъ сильный, широкоплечій, стройный, съ гордо поднятой головой. Вендль ковылялъ за нимъ потихоньку, — странная, сказочная фигура добраго черта, наряднаго и изысканнаго, въ грустномъ, но притягивающемъ уродств своемъ. При вид братьевъ, выраженіе лица Симеонова изъ побднаго смнилось въ саркастическое, однако еще не злое. Ужъ очень онъ былъ въ дух.
— Лежишь? — сатирически обратился онъ къ Модесту, оскаливая въ черной рам усовъ и бороды зубные серпы свои. Тотъ взглянулъ въ пространство вверхъ и равнодушно отвтилъ:
— Лежу.
— Сидишь? — повернулся Симеонъ къ Ивану. Тотъ поежился и промямлилъ:
— Сижу.
Симеонъ тихо засмялся.
— Полюбуйся, Вендль: хороши душки? Этакъ вотъ они y меня съ утра до вечера. Одинъ, по диванамъ валяясь, нажилъ пролежни на бокахъ. Другой, ему внимая, какъ оракулу, по стулу въ сутки насквозь просиживаетъ. Если-бы не курили, такъ и за людей почесть нельзя. Хоть бы вы въ пикетъ, что-ли, играли или бильбоке завели.
— Купи, будемъ играть, — угрюмо возразилъ Иванъ.
— Коттаббосъ лучше. Купи греческій коттаббосъ! — холодно посовтовалъ Модестъ.
— Хотите сигаръ, ребята? — поспшилъ ласково вмшаться Вендль, видя, что правую щеку Симеона передернуло, и, значить, онъ, того и гляди, сейчасъ разразится филиппикой.
— Давай, — оживился Модестъ. — Я тебя люблю, Вендль. Ты дешевле полтинника не куришь.
— Подымай выше. По рублю штучка. Вчера сотню кліентъ подарилъ.
— Не давай, — сказалъ Симеонъ.
— Отчего? Мн не жаль.
Симеонъ язвительно оскалился.
— Да вдь нищимъ на улиц ты по рублю не подаешь?
— Подавалъ бы, — добродушно извинился Вендль, — да рубли не самъ фабрикую, a казенныхъ не напасешься.
— Такъ и не дари лежебокамъ рублевыхъ сигаръ.
— Сравнилъ! — засмялся сконфуженный Вендль.
Но Симеонъ не смялся, a смотрлъ на братьевъ съ угрюмымъ высокомрнымъ презрніемъ и говорилъ:
— Право обращать рубль серебра въ дымъ надо заслужить.
— Не пугай, — старался отшутиться Вендль, — курить хорошія сигары люблю, a — заслужилъ-ли — врядъ-ли, не чувствую.
— Сколько ты зарабатываешь въ годъ? — спросилъ Симеонъ.
— Тысячъ двадцать пять, тридцать.
— Кури, — сказалъ Симеонъ съ видомъ спокойнаго превосходства, точно и въ самомъ дл отъ него зависало, позволить или не позволить.
Вендль послалъ ему воздушный поцлуй съ комическимъ поклономъ:
— Merci!
Но Симеонъ, жесткій и насмшливый, ораторствовалъ:
— Твой трудъ превратился въ капиталъ. Твое дло, какъ ты используешь ренту.
Модестъ захохоталъ на кушетк своей, подбрасывая одяло ногами.
— Симеонъ! Пощади! Марксъ въ гробу перевернулся.
Симеонъ не обратилъ на него ни малйшаго вниманія.
— Но дурнямъ даровые рубли не должны падать съ неба ни серебромъ, ни сигарами. Это развратъ. Лежебоки пусть курятъ «Зарю» или «Дюшесъ».
— Воздухъ отравятъ, — самому же будетъ скверно дышать, — съ улыбкою заступился Вендль.
A Модестъ вдругъ опустилъ ноги съ кушетки и спросилъ дловымъ и строгимъ голосомъ:
— Иванъ! Тахта въ угловой свободна?
Иванъ вскочилъ со стула, точно его командиръ вызвалъ, и весело вскрикнулъ, какъ морякъ на корабл:
— Есть, капитанъ!
— Въ такомъ случа… — Модестъ лниво перебросилъ черезъ плечо красивое одяло свое и свистнулъ:
— Айда! Перекочуемъ!
Вендль расхохотался.
— Проняло?
Модестъ лниво двигался къ двери и, влача за собою по полу полосатое одяло свое, отвчалъ:
— Отче Симеонтій въ проповдническомъ удар и несносно жужжитъ.
— Жужжатъ мухи и трутни, — бросилъ въ спину ему Симеонъ. — A я рабочій муравей.
Модестъ чуть оглянулся черезъ плечо.
— Ну, и благодари сотворшаго тя онымъ и созижди кучу свою.
Симсонъ смотрлъ вслдъ и язвительно улыбался:
— Хоть посмотрть, какъ вы еще ногами двигаете. Я думалъ: разучились.
Братья ушли въ одну дверь, a въ другую — со стороны зала — тмъ временемъ, протискалась съ чайнымъ подносомъ, на которомъ возвышались два стакана и дв стеклянныя вазочки на тонкихъ ножкахъ — для варенья и для печенья, та самая неприглядная Марутка или Михрютка, какъ опредлялъ ее Вендль, опасаясь за переселеніе изъ ея отрепьевъ въ его драгоцнный армякъ неожиданныхъ наскомыхъ жителей.
