— Вы же такъ растолковали, Симеонъ Викторовичъ. Вас завщаніе отдать — законъ исполнить, вамъ — законъ нарушить, судомъ, тюрьмою, ссылкою рисковать… Ясное дло, куда мн выгодне повернуть. A ужъ въ добродтели Васиной я, конечно, нисколько не сомнваюсь: душа-человкъ, что спросишь — тмъ и наградить.
— Сказать ей или нтъ, что Эмилія надумалась тоже сватать Аглаю за Мерезова? — размышлялъ Симеонъ, машинально изучая глазами на обивк дивана лучеобразныя морщины коричневой кожи, складками сбиравшейся къ пуговиц. Пугнуть? Нтъ, погоди… Не такъ y меня хороши карты, чтобы вс козыри на столъ… Это — тузъ про запасъ… Покуда можно, придержимъ — поиграемъ въ темную… И сказалъ вслухъ:
— A кто порукою, что ты меня не надуешь?
Епистимія засмялась.
— То есть какъ же это — вы предполагаете — я могу васъ надуть?
— Очень просто: Аглаю я за племянника твоего выдамъ, a ты мн, завщаніе не возвратишь и будешь терзать меня по прежнему — какъ теперь мучишь.
— A какая мн тогда польза васъ надуть? Если Аглаечка выйдетъ замужъ за моего Григорія, то прямая наша выгода — не разорять васъ, a чтобы вы, напротивъ, состояніе свое упрочили и какъ можно цле сохранили. Потому что свояки будемъ. Какъ вы насъ тамъ ни понимайте низко или высоко, любите, не любите, a свой своему поневол братъ, и отъ вашего большого костра мы тоже нтъ-нтъ, да уголечками погремся… Да будетъ ужъ вамъ лежать-то! Какіе узоры на диван нашли? Я же отъ васъ обругана, я же осмяна, да вы же мн трагедію представляете! Эхъ, Симеонъ Викторовичъ! Гршно вамъ воображать меня злодйкою своею… Старымъ попрекнули… Кабы я стараго-то не помнила, разв такъ-бы съ вами поступила? Чего я отъ васъ прошу? Того, что вамъ совсмъ не нужно, только лишній грузъ на рукахъ? Что вы, — скажите, — любите, нешто, ее, Аглаечку-то? бережете очень? Ничего не бывало: одна дворянская фанаберія въ васъ взбушевалась… Кабы другая-то на моемъ мст оказалась, былого не помнящая, молодыми чувствами съ вами не связанная, она бы васъ, какъ оршекъ отъ скорлупки облупила, да и скушала… A я съ вами — вотъ она вся, прямикомъ, какъ на ладони, на всей моей искренней чести… Чтобы мн было хорошо, да и вамъ не худо… Чего намъ ссориться-то? Слава теб, Господи! Не первый годъ дружбу ведемъ, — y насъ рука руку завсегда вымоетъ.
Симеонъ повернулся къ ней, злобно, печально улыбаясь.
— Соловей ты, мой соловей! голосистый соловей! — произнесъ онъ съ глубокимъ, насквозь врага видящимъ и не желающимъ того скрывать, сарказмомъ.
— Вы не издвайтесь, a врьте, — серьезно возразила Епистимія, вставая, чтобы дать ему мсто — опустить съ дивана ноги на полъ.
— Хорошо. Попробую поврить. Ну, a теперь — слушай и ты меня, прекрасная моя синьора! Предположимъ, что ты настолько забрала меня въ когти свои, и что я окажусь такой подлецъ и трусъ; пожертвую этому проклятому наслдству ни въ чемъ неповинною сестрою моею и соглашусь утопить ее за твоимъ хамомъ-племянникомъ…
Епистимія остановила его суровымъ, мднымъ голосомъ:
— Кто на земл отъ Хама, кто отъ Сима-Яфета, — это, Симеонъ Викторовичъ, на Страшномъ Суд Христосъ разберетъ.
— Молчи! не мшай, я не диспутировать о правахъ намренъ съ тобою… Такъ — вотъ — предположимъ, какъ я сказалъ… Поняла?
— Предположимъ.
— Хорошо. Скажи же мн теперь, голосистый соловей: дальше-то что? Пусть я согласенъ, — какъ съ Аглаей-то быть? Вдь нынче невстъ въ церковь силкомъ не возятъ, связанными не внчаютъ?
Епистимія ршительно потрясла головою.
— Мы и не желаемъ. Насильно взятая жена не устройство жизни, a дому разруха. Надемся взять Аглаю Викторовну по согласу.
Симеонъ поднялъ на нее глаза, полные искренняго удивленія.
— Что же, ты воображаешь, будто Аглая плнится твоимъ Гришкою, и ему на шею повиснетъ?
Епистимія смущенно опустила глаза, но отвчала уклончиво и спокойно:
— Я внцомъ не тороплю. Только бы съ вами, — старшимъ, — между собою дло ршить и по рукамъ ударить. И Аглаечка молода, и Гриша не перестарокъ. Сколько угодно буду терпть, лишь бы свыклись, и сталось, какъ я хочу, благое дло.
Симеонъ усмхнулся, съ презрительнымъ сомнніемъ качая черною, стриженою головою, на которой чуть оживало и находило обычныя смуглыя краски измученное, желтое, татарское лицо.
— Долго теб ждать придется!
— A, батюшка! — выразительно и настойчиво, съ подчеркиваніемъ подхватила Епистимія. — Тутъ ужъ и на васъ будетъ наша надежда, и вы старайтесь, Симеонъ Викторовичъ, батюшка мой. Мы съ своей стороны будемъ рпку тянуть, a вы съ своей подталкивайте…
Симеонъ раздумчиво прошелъ къ письменному столу своему…
— Какъ нибудь обойдусь, вывернусь, надую… — прыгало и юлило въ его растревоженномъ, разгоряченномъ ум. — Во всякомъ случа, это ея согласіе ждать очень облегчаетъ мое положеніе и открываетъ возможности… Неужели это опять какой-нибудь подвохъ? Ну, если и такъ, то онъ не удастся… Хитра, хитра, a изъ капкана меня выпускаетъ… уйду!
A вслухъ говорилъ:
— Ты не забывай, что въ этомъ случа мой голосъ — не одинъ. Вопросъ фамильный. У Аглаи, кром меня, четыре брата, каждый иметъ право свое слово сказать…
Епистимія отвтила презрительною улыбкою:
