— Вы… вы серьёзно снизили цену для моей мамы, — мой голос был ровным, но внутри зашевелилось смутное беспокойство.
Максимилиан отложил вилку, откинулся на спинку стула и пристально посмотрел на меня, словно оценивая, как я отреагирую на его ответ.
— Да, — коротко ответил он и усмехнулся. — значит залезла в интернет…. — он не спрашивал — констатировал факт.
— Хотела понять куда сдаю маму, — я сжала зубы, глядя в синие глаза.
— Понравилось? — спросил он, и в его голосе слышалась лёгкая насмешка.
Я не сразу ответила. Вопрос прозвучал одновременно просто и с подвохом, а от его глаз снова пробежали веселые морщинки.
— По картинкам — красиво, — ответила осторожно. — Но вы не ответили на мой вопрос.
Максимилиан едва заметно качнул головой, затем поправил ремешок часов, на мгновение бросив беглый взгляд на циферблат, будто проверяя, есть ли у него время на этот разговор.
— Лиана, — наконец вздохнул он, с таким видом, словно говорил с непослушным ребёнком, — знаешь… если я сейчас начну тебе давать объяснения, мы оба увязнем.
Я нахмурилась, но промолчала.
— Ты в своих сомнениях, я — в попытках убедить тебя, что делаю это от души, — продолжил он, не торопясь, будто подбирая слова, которые не вызовут у меня новой волны колючего недоверия.
Потом он снова усмехнулся и наклонился чуть ближе, скрестив руки на столе.
— Сделаем проще. Ты приедешь сама. Погуляешь, посмотришь, оценишь. А потом — поговорим.
Я прикусила губу, но промолчала.
— Картинки можно нарисовать любые, — добавил он, чуть наклонив голову, — но это не заменит личного впечатления.
В его голосе не было давления, только уверенность. Спокойная, мягкая, но от этого ещё более непробиваемая.
Максимилиан плавно поднялся, его движения были неспешными, почти ленивыми, но при этом точными, словно заранее продуманными. Он сделал шаг мне навстречу и на секунду замер, будто спрашивая глазами разрешения приблизиться.
Я не отвела взгляда, но всё же кивнула.
Он подошёл ближе, аккуратно взял меня за запястье, пальцы его были тёплыми, сухими. Несколько секунд он молча считал пульс, потом посмотрел мне в глаза, проверяя реакцию.
В его движениях не было ничего личного — только врачебное внимание, сосредоточенность и та самая профессиональная отстранённость, за которой можно было спрятаться.
— Ты восстанавливаешься, — тихо резюмировал он. — Физически. Пора выходить в жизнь, Лиана. Мама нужна мне в Центре, а она не может оставить тебя одну. И я — не могу, — внезапно признался он.
Я дернулась как от удара, но он продолжал.
— Не могу, Лиана, пока четко не буду знать, что ты не наделаешь глупостей.
Я резко вдохнула, но слова застряли где-то в горле.
Он знал. Он видел. Не только моё физическое состояние, не только следы болезни, но и ту пустоту, что поселилась внутри.
Максимилиан смотрел на меня пристально, но не осуждающе. Он не пытался проникнуть глубже, не давил. Просто говорил, как есть.
— Несколько дней я буду занят, — его голос был ровным, уверенным, деловым. Он легко, почти лениво, опустился обратно в кресло напротив, откинулся на спинку и привычным жестом провёл пальцами по ремешку часов. — В Центр приедут потенциальные партнёры, нужно будет с ними работать. А в пятницу я проведу тебе экскурсию.
Я почувствовала, как внутри что-то дрогнуло, но внешне не выдала себя.
— Увидишь маму, познакомишься с моим детищем, — продолжил он, глядя мне прямо в глаза.
Я сглотнула, сжав пальцы на листах договора. Бумага шуршала под кончиками пальцев, углы чуть загнулись, но я не разжимала руку.
— А потом… потом, Лиана, примешь решение.
Максимилиан произнёс это с той же уверенностью, что и всё остальное, но в голосе прозвучала какая-то иная, почти неуловимая нотка. Не просьба, не приказ — просто ожидание. Он смотрел на меня, чуть склонив голову набок, словно изучая мою реакцию, выжидая.
Я кивнула, отвернувшись от взгляда этих умных глаз. И вдруг поняла, что вся наша встреча прошла наедине, и я не испугалась Макса.
К Центру я приехала несколько раньше, чем мы договаривались с Максимилианом. Почему? Я и сама не знала ответа на этот вопрос. Наверное, потому что впервые за эту страшную неделю вышла из дома, да еще и одна. Макс был прав — нужно было жить дальше. Бабушка шла на поправку, через несколько дней ее ждала выписка, а Наталья стала приезжать только днем, понимая, что я могу оставаться одна на ночь.
Пусть даже это были самые жуткие ночи в моей жизни.