Олсоп был человеком, которому требовалось жить через по shy;средство других. Был огромным Ухом, Глазом, Носом, Горлом, был ненасытимой всасывающей губкой в человеческом облике. И город являлся для него превосходной устрицей. Олсоп был по-своему бесподобен. Здесь раскрылись все его лучшие качества. Он заражал окружающих своим энтузиазмом, упоением и вос shy;торгом, которые вызывал у него этот город. С ним любая экскур shy;сия становилась достопамятным событием. Поездка в центр на метро, яркие огни и сплошные потоки машин на Таймс-сквер, подвал в аптеке Грея, где продаются билеты по сниженным це shy;нам, постоянное ночное великолепие театров, дешевые рестора shy;ны, какой-нибудь кафетерий или закусочная, китайская харчев shy;ня, необычные лица, вывески и огни, чужеземные овощи, экзо shy;тические блюда в Китайском квартале – все бывало просто изу shy;мительным. Олсоп жил в зачарованном мире и повсюду носил его с собой.
У него был душевный склад ненасытимого романтика. Он сразу же, незамедлительно, мгновенно проникся тягой города к шаменитостям. Если сам он не мог быть великим, то хотел нахо shy;диться рядом с теми, кто был. Он с жадностью впитывал любой обрывок сплетни о знаменитых людях. Письменные упомина shy;ния, дневники, комментарии, наблюдения газетных репортеров были для него евангелием. Мнения известного театрального кри shy;тика Котсволда – священным писанием: он заучивал их вплоть до последней причудливой фразы. Благоговейно ходил смотреть каждый спектакль, который этот критик хвалил. Однажды вече shy;ром он воочию увидел в антракте этого великого человека в об shy;ществе другого знаменитого критика и прославленной актрисы. Возвратясь домой, Олсоп был просто вне себя – если б он уви shy;дел Шекспира, разговаривающего с Беном Джонсоном, то не мог бы разволноваться сильнее.
Он стал одним из наблюдателей у служебного входа театров. То было время постановок Зигфелда, прославленных хористок, великолепной, доступной плоти, прикрытой складками бархата. Олсоп бывал повсюду, его восхищала эта прославляемая чувст shy;венность. Девицы те были знаменитыми, он дожидался, когда они выйдут, облизывался и вожделенно, будто старый разврат shy;ник, смотрел, как уходят красавицы Зигфелда со своими богаты shy;ми покупателями. Эти встречи дорогостоящей плоти с манишка shy;ми, фраками и высокими шелковыми цилиндрами теперь восхи shy;щали его. Странно для старого пайн-рокца? Ничуть: теперь это было окружено ореолом, вправлено, будто драгоценный камень, в громадную Медузу ночи, разрешено богатством и властью, одо shy;брено гласностью. Теперь старый развратник, облизывающий су shy;хие губы и ждущий с помертвелым взглядом своей юной вави shy;лонской блудницы, приводил Олсопа в восторг. Об одном таком он рассказывал: красавица, уже прославленная в печати, шла ми shy;мо, пожилой развратник с умильным видом подошел к ней. «О, ради Бога!» – устало сказала красавица и пошла дальше.
– Это было сказано всерьез, – злорадно рассказывал Олсоп. – Да-да! Всерьез! – Громадный живот его заколыхался, в горле заклокотал пронзительный смех. – Господи! Самая красивая женщина, какую ты только видел, – смачно произнес он, пока shy;чивая большой щекастой головой, – дала ему от ворот поворот!
Эта сцена его восхищала.
