А он был таким большим и добрым, все время улыбался и дер shy;жал меня за руку. И ответил с немецким акцентом, наверное, был родом из Германии: «Послюшай, тфой отец гофорит, што я, а ты долшна верить отцу, потмоу што он фсегда гофорит прафду».
Тогда я сказала : «Нет! Как вы
Оба поняли, о чем я думаю, и папа сказал: «Что? Как
Господи! Это было так нелепо, что я поневоле рассмеялась, но папа был очень серьезен, он умел убеждать людей, в чем угодно, и я сказала: «Нет,
И он ответил: «Тфой отец гофорит, что да, а ты долшна ему фсегда ферить».
– Что-что? – спросил папа. – Майор, в чем смысл послед shy;него замечания?
– Я опъяснил ей, – ответил старик, – ты прафдивый шеловек, Джо, и она долшна фсегда ферить сфоему папе.
Тут папа запрокинул голову и засмеялся на свой странный,
необузданный манер; в смехе его слышались некие судьба, про shy;рочество.
– Да, черт возьми, – сказал он, – она должна всегда верить своему папе.
Я подошла к окну, стала глядеть на Мост, он то казался до то shy;го близким, что можно коснуться рукой, то находящимся за мно shy;го миль, а они оба смотрели на меня; потом я разглядела маши shy;ны, ехавшие по Мосту в обе стороны, крохотных людей на нем, и сказала: «Не верю. Люди не услышали бы вашего голоса. Слишком далеко».
– Ладно, тогда покажу тебе, – сказал папа. Подошел к окну, приложил руки ко рту рупором, а голос у него был сильный, ве shy;ликолепный, он прекрасно владел им: мог заставить его звучать то будто из живота, то будто откуда-то издалека, и крикнул так громко, что вся комната задрожала:
– ЭЙ! ЭТО ТЫ?
Потом ответил странным, слабеньким голоском, словно бы доносящимся за много миль:
– Да, сэр.
– ОТКУДА У ТЕБЯ СИНЯК? – спросил папа.
Голосок ответил: – Приятель поставил.
– КАК ТАМ МОСТ? – крикнул папа.
– Замечательно, сэр, – послышался голосок.
– ПОДТЯНИ ОСЛАБЕВШИЕ ТРОСЫ. НАМ НИ К ЧЕМУ НЕСЧАСТНЫЕ СЛУЧАИ, – приказал папа.
– Будет сделано, сэр.
– РЫБЫ НАЛОВИЛ? – крикнул папа.
– Нет, сэр, – ответил голосок.
– ПОЧЕМУ?
– Не клюет.
Скажите, скажите: где теперь утраченное время? Где утрачен shy;ные суда, утраченные лица, утраченная любовь? Где утраченная девочка? Никто не видел ее на отходящих судах? У воды? Утраче shy;на? Никто не говорил с ней? Господи, неужели никто не может найти ее, остановить, задержать – вернуть мне девочку? Нет ее? Всего минуту, умоляю, всего минуту измеренного, расчитанного, забывчивого времени!
Нет ее? Значит, она утрачена? Неужели никто не в силах вернуть мне девочку? Вы построите еще более огромные машины, еще более высокие башни, наш прах будет содрогаться в такт вра shy;щению еще более громадных колес: так неужели у вас нет машин, способных вернуть шестьдесят секунд утраченного времени? В таком случае она утрачена.
Ты полюбил бы папу. Он был такой необузданный, красивый, все обожали его. В том-то и беда: все давалось ему легко, он ни shy;когда ни к чему не прилагал усилий.
За год до его смерти мне было около шестнадцати лет. Госпо shy;ди, я была прямо-таки писаной красавицей и думаю, что почти такой и осталась. Хорошее у меня лицо? Оно такое же, как все shy;гда, люди мало меняются.
Папа в тот год играл в Нью-Йорке. Слышал ты о пьесе «Полониус Поттс, филантроп»? Чудесная пьеса! Папа в ней был замеча shy;телен – он играл профессора Макгиллигру Мампса, доктора бого shy;словия из Мемфиса – люди начинали хохотать, едва он появлялся на сцене. Сохранилась его фотография в гриме: у него лысый па shy;рик, длинные бакенбарды, торчащие клочьями в разные стороны, одет он в длинный сюртук, в руке большой обвислый зонтик, кото shy;рый раскрывался всякий раз, стоило папе на него опереться. «Моя фамилия Мампс, Макгиллигру Мампс из Мемфиса…», потом он вытаскивал из бокового кармана большой красный платок и оглу shy;шительно сморкался. Хохот после этого не утихал пять минут.
Папа был очень красивым. Уголки его рта загибались вверх, словно он всегда был готов улыбнуться, а когда улыбался, лицо его будто бы светилось. В это было что-то изысканное – словно бы кто-то включал свет.
Таких пьес больше не ставят. Видимо, зрители сочли бы их при shy;митивными, глупыми. Я считала их замечательными. Не знаю, но мне кажется, что люди тогда были проще. Большинство людей сей shy;час такие спесивцы – каждый полагает, что постоянно должен гово shy;рить или делать что-то умное. Такие вычурные, я от них устаю. Боль shy;шинство молодых людей совершенная шваль, все представляют со shy;бой чью-то бледную тень – чуть-чуть фальши здесь, капельку при shy;творства там, сплошное подражание. Господи, чего ради стараться выглядеть не тем, что есть, не быть самим собой?
