Паутина и скала полностью

– Нравственные добродетели: чистота, благочествие, изящная речь, никакой вульгарности – да! Полагаю, у отца все это было, – устало сказал дядя Марк. – Ни капли спиртного в доме – да, это правда, но правда и то, что там не было ни еды, ни человеческой благопристойности, ни укромности. Да, мой дорогой мальчик, – внезапно прошептал он, снова чуть повернув голову к Джорджу и перейдя к постыдным откровениям, – знаешь ли ты, что, даже ког shy;да мне уже исполнилось двадцать лет и семья переехала в Либия-хилл, мы все – восемь человек – спали в одной комнате с отцом и матерью? И целых три дня! – внезапно со злобой воскликнул он. – Целых три проклятых, незабываемых дня позора и ужаса, оста shy;вивших шрам на жизни каждого из нас, тело моего деда Билла Джойнера лежало в доме и разлагалось- разлагалось! – Голос его оборвался со всхлипом, и он ударил по воздуху костлявым кулаком, – разлагалось в летней жаре, пока этот смрад не проник в наше ды shy;хание, нашу кровь, наши жизни, в постели, еду и одежду, даже в ок shy;ружавшие нас стены – и память о нем превратилась для нас в смрад позора и ужаса, который ничто не могло смыть, который за shy;полнял наши сердца ненавистью и отвращением друг к другу – а тем временем мой отец Лафайет Джойнер и этот проклятый, тол shy;стогубый, тянувший слова, лицемерный, распутный, как негри shy;тянский проповедник-баптист – твой двоюродный дедушка, свя shy;той Ранс! – злобно прокричал дядя, – чопорно сидели там в смра shy;де гниющего трупа, спокойно обсуждали, представь себе, утрачен shy;ное искусство бальзамирования древних египтян, которое они, ра shy;зумеется, единственные на свете, – злобно прорычал он, – откры shy;ли заново и собирались применить на этом гниющем трупе!

Он вновь замолчал. Его худощавое, неистовое лицо, которое после уродливых гримас презрения, ярости, насмешки, отвраще shy;ния стало так странно, благородно спокойным в отрешенном благородстве, горело суровым, каменным бесстрастием в холод shy;ном красном зареве заходящего солнца.

– И все же во всех нас была какая-то странность, – продол shy;жал он глухим, спокойным, хриплым голосом, в котором звуча shy;ли какие-то причудливые, тревожащие холодность и страст shy;ность, каких мальчик не слышал ни у кого больше, – нечто сле shy;пое и дикое, как природа – осознание нашей неотвратимой судьбы. Только не сочти это самомнением! – воскликнул дядя. – Самомнение, в сущности, такая мелочь! Оно лишь высокое, как горы, широкое, как мир, или глубокое, как океан! То, чем обла shy;дали мы, могло противопоставить свою волю всей вселенной, праведность любого нашего деяния – единому могучему голосу и осуждению всего мира, наши нравственные оценки – оценкам самого Бога. – Это убийство? Значит, убийство было не в нас, а в плоти и крови тех, кого мы убивали. Их убийство вырвалось из их грешных жизней просить о кровавой казни от наших рук. Грешник осквернил клинок нашего ножа своим нечистым гор shy;лом. Злодей нарочно бросился на острие нашего штыка своим мгрубелым в преступлениях сердцем, нечестивец в глазах Бога бросился к нам, сунул шею в наши чистые руки и по справедли-иости сломал ее, мы ничего не могли поделать!..

– Дорогой мой детка, ты уже должен знать, – воскликнул дя shy;дя, обратясь к нему с застывшим сверкающим взглядом, с грима shy;сой презрения и ярости, – ты уже наверняка узнал, что никто из Джойнеров не способен совершить дурной поступок. Жестокость, слепое безразличие ко всем, кроме себя, грубое пренебрежение, дети, преступно зачатые в бездумном утолении похоти, рожден shy;ные нежеланными и заброшенными в мире убожества, бедности и небрежения, где им предстояло жить или умереть, болеть или быть шоровыми в зависимости от своих способностей к борьбе за вы shy;живание, столь же варварски жестокой, как в индейских племенах – эти недостатки могли считаться преступлениями у других, а у Джойнеров были добродетелями! Нет, он мог видеть голодные глаза детей, глядящие на него из темноты, когда безутешные дети ло shy;жились спать на пустой желудок, а потом выйти на веранду, слу shy;шать легкие, бесчисленные звуки ночи и размышлять о сиянии лу shy;ны, когда она восходит над холмом за рекой! Мог вдыхать нежное, неистовое благоухание летней ночи и мечтательно слагать стихи о луне, сирени и волосам своей дамы сердца, хотя его дочь тем вре shy;менем выкашливает жизнь в темноте нищенского дома, – и не об shy;наруживать в своей жизни никакой вины, никаких недостатков!..