Скоро весна. Наш автор поглядывает в окно и ждет, надеется получить какое-то предзнаменование до ее прихода. Уже скоро деревья зазеленеют бередящей душу листвой – о, Господь милостив! Черн и Белл тоже.
Наступает ночь с морозным, усеянным звездами февральским небом или с бушующим в темноте ветром только что наступившего марта – наш герой видит в небе ракеты новорожденной славы, сияющие созвездия первого торжества. Приходит утро, фантастические ночные видения исчезают – на смену им приходит серое уныние. И вот солнечный полдень, сапфировое небо, все на свете сверкает – может ли хоть на миг возникнуть сомнение в бессмертном «Да!» этой сияющей радости! А затем вдруг наплывает тень, и сияния как не бывало; улица темная, свет тусклый – и Черн с Беллом сказали свое последнее слово, несокрушимое Отчаяние покончило с Сомнением!
Но тень проплывает! Свет возвращается, и старый красный кирпич дома напротив снова блещет жизнью и мартом, вновь появляются сияние дня и сапфировые небеса. – Нет, нет! Они не сказали последнего слова, их последнее слово не суровый Отказ, еще не известно, каким оно будет, – мистер Черн просто нахмурился в задумчивости; у мистера Белла на миг возникло сомнение – но теперь их головы вновь увлеченно склонились, они переворачивают захватанные листы громадной рукописи с лихорадочным интересом – читают с самозабвенным восторгом, – Черн хрипло дышит и говорит: «Господи, Джим! Какой замечательный писатель этот парень! Вот послушай-ка этот отрывок!» – А затем Белл внезапно разражается хохотом: «Господи Боже! Какой непристойный, сочный юмор! После Рабле ничего подобного не бывало!».
Черн, неторопливо, убежденно: Книга, которой дожидалась Америка!
Белл: Писатель, необходимый этой стране!
Черн: Мы должны издать эту книгу! Я ее издам, даже если набор придется делать собственноручно!
Белл: В этом я тебе помогу! Да, мы должны ее выпустить!
Черн, ликующе: И самое замечательное, что этот парень только начинает!
Белл, восторженно: Он даже толком не начал! Его хватит еще на сотню таких книг!
Черн: Сокровище!
Белл: Золотое дно!
Черн: Замечательный автор!
Белл: Лучшего в фирме не бывало!
Черн: Это все равно, что наткнуться на золотую жилу!
Белл: Что собирать деньги с тротуара!
Черн: Роса небесная!
Белл: Хлеб, отпущенный по водам!
Оба: Это манна!.. Божья милость!.. Грандиозно!
А тем временем свет то появляется, то исчезает, тень проносится, возвращается сапфировое небо, сияние – и все надежда, радость, ужас, сомнения и поражение, все беспросветное, тупое отчаяние – все слава и радость – о, расцвет жизни, весна души, безрассудная, глупая, грешная, гордая, наивная, могущественная, прекрасная и заблуждающаяся юность!
И покуда свет появляется и исчезает, покуда кошка, подрагивая, крадется по забору в заднем дворе, Джордж ежедневно слышит в полдень шаги Эстер по лестнице:
Эстер, ее румяное лицо сияет утром, она веселая и оживленная, как птичка: Какие новости? Есть новости, малыш?
Джордж, неприветливо, сердито, ворчливо, как медведь: Нет.
Она: Письма от них пока не было?
Он: Нет! Не было!
Она: Ну, его, разумеется, нельзя ждать так скоро. Дай им время.
Он, сплетя пальцы, подавшись вперед, глядя в пол: Я дал им время. И ответа не жду.
Она, раздраженно:Не болтай ерунды! Ты знаешь, что ответ будет!
Он: Ты несешь ерунду! Прекрасно знаешь, что я не получу от них ответа!
Она, чуть повысив голос в раздражении: Право, не понимаю, как человек с твоими способностями может сказать такую чушь!
Он: Потому что никаких способностей у меня нет, и я вынужден по восемь часов на день слушать твою чушь!
Она, громким, взволнованным, предостерегающим голосом: Опять начинаешь!
Он, злобно: Как бы я хотел, чтобы ты опять прекратила! Но знаю, что надежды на это нет!
Она, еще более громко и взволнованно, с легкой дрожью в голосе: О, значит, хочешь, чтобы я ушла? Хочешь от меня избавиться? Так?
Он, бормочет: Ладно! Ладно! Ладно! Ты не права! Я прав! Твоя взяла!
Она, дрожащим голосом, угрожающе: Смотри, если хочешь – уйду! Тут же! Уйти или нет?
Он, угрюмо бормочет, как и прежде: Ладно! Ладно! Ладно! Будь по-твоему!
Она, чуть взвизгивая в конце фраз: Ты этого добиваешься? Этого хочешь? Стремишься от меня избавиться? Хочешь, чтобы я ушла – а?
Он, бормочет с отвращением: О, Господи! – Встает и направляется к окну, бормоча: – Делай, что хочешь, черт возьми, только оставь меня в покое.
Опирается руками о подоконник и уныло глядит в задний двор, свет появляется, тускнеет, исчезает, появляется и исчезает, становится ярче, сияет и угасает.
Она, срывающимся голосом, близким к истерике: Ты этого хочешь, а? Этого добиваешься? Стремишься отделаться от меня? Хочешь сказать таким образом, что рвешь со мной? Хочешь, чтобы я оставила тебя – ушла и оставила – одного?
Он, повернувшись, с безумным криком, зажав истерзанные уши: Черт побери – да!.. Уходи! Убирайся!.. Делай, что хочешь! Оставь меня в покое, ради Бога!
