Она: Кого? — Раздраженно щелкнув пальцами: — Не таращься на меня, как идиот! Отвечай! Кого ты там видел?
Он: Черна.
Она: Белла не видел?
Он: Нет, видел Черна.
Она, раздраженно: Ну так говори, что он сказал!
Он: Не сказал ничего.
Она, нетерпеливо: Ерунда! Люди ведь не смотрят на тебя молча, когда ты приходишь к ним.
Он, угрюмо: Смотрят. Он смотрел!
Она, гневно: Тогда что он делал? Он должен был что-то делать.
Он: Да, делал. Выходил из кабинета.
Она: Был с ним кто-нибудь?
Он: Да.
Она, торжествующе: Тогда все понятно. Он был с кем-то. Был занят. — Потом гневно: — Какой же ты дурак!
Он: Знаю. Я никуда не гожусь.
Она, раздраженно щелкнув пальцами: Ну, продолжай! Не молчи, как идиот! Ты должен был с кем-то разговаривать.
Он: Да, разговаривал.
Она: С кем?
Он: С евреем.
Она, взволнованным, предостерегающим тоном: Опять начинаешь?
Он: Ничего не начинаю. Ты спросила, я ответил.
Она: Ну, так что он? Ради всего святого, ты сведешь меня с ума, если будешь молчать!
Он: Посмотрел на меня и спросил: «Ну так в чем дело?».
Она, опять взволнованно, предостерегающе: Я предупредила тебя! Если хочешь начать снова, я ухожу.
Он: Я не начинаю. Ты спросила, я ответил.
Она, не совсем смягчась: Знаешь, будь поосторожнее! Это все, что я могу сказать! Хватит с меня оскорблений! — Раздраженно, отрывисто: — А потом что?
Он: Он спросил: «Ну так и в чем дело?» — и я ответил.
Она, раздраженно: Что ответил? Ты разговариваешь, как идиот!
Он: Сказал, что пришел за рукописью.
Она: Ну? А что дальше? Что он сказал после этого?
Он: Сказал: «А, вы тот самый парень! Надо же!».
Она: Ну, а потом? Что было дальше?
Он: Он взял рукопись и отдал ее мне.
Она: Ну? А потом что?
Он: Я сдул пыль с рукописи.
Она: Ну, продолжай! Говори! Дальше что?
Он: Я вышел.
Она: Куда?
Он: В дверь!
Она, удивленно: И все?
Он: И все.
Она: Больше ни с кем не разговаривал?
Он: Нет. Ни с кем.
Она: Какой же ты дурак! И так сломался из-за этой истории! Неужели у тебя нет больше самоуважения и гордости — нет веры в свое дело?
Он: Я никуда не гожусь. И хочу остаться в одиночестве. Уйди, пожалуйста. А перед уходом выброси рукопись — швырни куда угодно — в мусорную кучу — в туалет — в чулан — только, ради Бога, прочь с моих глаз. — Устало поднимается. — Ладно, я сам.
Она, схватив рукопись и прижав к груди: Нет!.. Эта рукопись моя!.. Кто был рядом с тобой все эти годы, стоял над тобой, заставляя писать, верил в тебя и был предан тебе?.. Если больше совершенно не веришь в свой труд и хочешь его выбросить, я не позволю!.. Спасу его!.. Рукопись моя, говорю тебе, моя! — Резко вскрикивает: — Джордж! Ты что делаешь?
Он, устало, как прежде, но упрямо: Послушай, отдай эту чертову рукопись — я суну ее туда, где никогда не увижу!
Она, тяжело дыша, прижимая рукопись к себе: Нет! Нет!.. Ты не должен!.. Джордж, говорю тебе…
Они вырывают рукопись друг у друга; папка разрывается у них в руках, одна часть остается у Джорджа, другая у Эстер. Он швыряет свою часть в стену, листы разлетаются повсюду. Открывает дверцу чулана, с бранью злобно пинает рукопись, пока не загоняет в темный чулан с глаз долой. Потом захлопывает дверцу, возвращается и угрюмо садится на кровать.
Эстер, тяжело дыша, свирепо глядя на Джорджа сквозь слезы, прижимая свою часть рукописи к груди, потрясенная: Ах… ты… злобный человек! О!.. Какой злобный поступок! Это все равно… все равно… что бить ногами своего ребенка!.. О!.. Как гнусно! — По щекам катятся слезы, она торопливо ходит по комнате, подбирая разлетевшиеся листы, бросается в чулан и выходит оттуда, прижимая к груди вторую часть рукописи — прижимает к себе всю перемешанную груду бумаг и с плачем говорит: — Ты не имел права! Она моя!.. Моя!.. Моя!
Джордж, устало растянувшись на кровати, свесив с нее ноги, устало: Пожалуйста, уйди. Сделай мне небольшое одолжение, а? Будь добра, убирайся к черту. Я никуда не гожусь и не хочу тебя видеть.
Она, взволнованно, с нарастающей истерической ноткой: Ах, вот как? Вот чего ты хочешь? Значит, снова захотел избавиться от меня?
Он, как прежде: Пожалуйста, уйди.
Она: Значит, я во всем виновата!.. Кто-то написал тебе в письме, что ты никуда не годишься, и ты взваливаешь вину на меня!
Он, с полной апатией: Да. Ты права. Вся вина лежит на тебе.
Она, плачущим и негодующим тоном: Вся вина на мне, потому что кто-то назвал тебя никуда не годным? Так? Теперь ты обвиняешь меня в этом — а?
Он, с безмерно усталым спокойствием: Да, в этом. Ты права. Во всем виновата ты. Твоя вина, что я никуда не гожусь. Твоя вина, что я вынужден на тебя смотреть. Твоя вина, что я с тобой встретился. Твоя вина, что я жив, хотя мне следовало умереть. Твоя вина, что я счел себя писателем. Твоя вина, что я решил, будто на что-то способен!
Она, истерично: Ухожу! Ухожу!.. Вот ты, значит, как!.. Ты прогнал меня!.. Ты!
