Он, повернувшись лицом к стене, с усталым спокойствием: Пожалуйста, убирайся к черту, а? Я никуда не гожусь и хотел бы умереть спокойно — с твоего позволения.
Она: Ах, гнусный… Ах, какой злобный ты человек. — Потом ожесточенно: — Прощай! Прощай!.. Больше ты меня не увидишь… На этом все!
Он, лежа лицом к стене, тупо: Прощай.
Эстер с горящими от гнева щеками, прижимая к груди рукопись, выбегает из комнаты. Дверь хлопает, слышны шаги по лестнице, потом хлопает наружная дверь, Джордж переворачивается на спину и, устало прислушиваясь, бормочет:
— Никуда я не гожусь. Так пишет Черн по-белому. Нет, так считает Белл, ему незачем меня чернить. — Устало вздыхает. — Да неважно, кто — я и сам знаю, что никуда не гожусь. Это просто подтверждение. Как теперь доживать век? Ждать, видимо, придется долго.
Время идет, день, ночь, утро — и вновь сияющий, солнечный полдень. Все, как было всегда. Джордж видит, чувствует, слышит, и ему на все наплевать — даже на легкие, быстрые шаги в полдень по лестнице.
Эстер открывает дверь, подходит и садится рядом с Джорджем на кровать. Негромко спрашивает:
— Ел что-нибудь с тех пор, как я была здесь?
Он: Не знаю.
Она: Так все время и лежал здесь?
Он: Не знаю.
Она: Пил?
Он: Не помню. Надеюсь. Да.
Она, берет его за волосы и спокойно, сильно теребит: Ах ты, дурачок! Иной раз так бы тебя и удавила! Иной раз я удивляюсь, почему так обожаю тебя… Как может такой великий человек быть таким дураком!
Он: Не знаю. Не спрашивай меня. Спроси Бога. Спроси Черна и Белла.
Она, спокойно: Знаешь, я просидела полночи, собирая твою рукопись…
Он: Правда? — Слегка сжимает ее руку.
Она: …после твоих злобных попыток уничтожить ее. — Пауза, потом негромко: — Не стыдно тебе?
Снова пауза.
Он, с тенью улыбки: Ну… видишь ли, у меня есть еще две копии.
Она, после нескольких секунд ошеломленного молчания: Ах ты, негодяй! — Внезапно запрокидывает голову и громко заливается грудным женским смехом. — Господи, существовал ли на свете еще кто-то такой, как ты! Можно ли поверить, не зная тебя, что такой существует!.. В общем, я собрала рукопись и сегодня утром отвезла Симусу Мэлоуну. Знаешь, кто это?
Он: Да. Заезжий ирландец, пописывающий статейки для журналов, так ведь?
Она, выразительно: И весьма выдающийся человек! Чего только не знает! Он читал все! И, разумеется, знает всех в издательском мире… У него есть контакты повсюду. — Потом небрежно, однако с легкой значительностью добавляет: — Разумеется, он и его жена очень старые мои друзья — я знаю их много лет.
Он, вспомнив, что она, кажется, всех знает много лет, однако наконец заинтересованный: И что он собирается делать с моей книгой?
Она: Прочесть. Сказал, что примется за чтение сразу же и сообщит мне свое мнение через несколько дней. — Потом серьезно, с глубокой убежденностью: — О, я знаю, что теперь все будет хорошо! Мэлоун знает всех — если кто и знает, что делать с книгой, так это он! И сразу же поймет, что делать с твоей рукописью, куда ее отправить! — Затем презрительно: — Джимми Черн! Что он смыслит — этот человек! Как может такой понять твой талант! Ты слишком велик для них — они мелкие люди! — С раскрасневшимся, негодующим лицом презрительно бормочет: — Да это смехотворно! Он имел наглость отправить тебе такое письмо, хотя ничего в тебе не понял бы, даже прожив тысячу лет! — Негромким, спокойным голосом, в котором слышатся обожание и нежность, продолжает: — Ты мой Джордж, один из величайших людей на свете. — Потом с какой-то восторженной, задумчивой декламацией: — Джордж, великий Джордж!.. Великий Джордж, поэт!.. Великий Джордж, необыкновенный мечтатель! — Глаза ее вдруг наполняются слезами, она шепчет, целуя его руку: — Ты мой великий Джордж, знаешь ты это?.. Ты не похож ни на кого в мире!.. Ты величайший человек, какого я только знала… величайший поэт… величайший гений… — потом восхищенно, уже не обращаясь к нему: — …и когда-нибудь об этом узнает весь мир!
Он, негромко: Ты серьезно?.. Действительно в это веришь?
Она, спокойно: Дорогой, я знаю.
Молчание.
