Паутина и скала полностью

— Да, — продолжал спокойно дядя, — сомнений в доблести твоего двоюродного дедушки — или в его благочестии — нет, но все же, мой мальчик, положение его было невысоким — он дослужился только до капрала! Были и другие, кто сражался хорошо и смело на той войне, — и они тоже оставались незаметными! Твой двоюродный дедушка Джон, парень двадцати двух лет, пал в кровопролитной битве при Шайло… И многие другие твои родственники сражались, гибли, проливали кровь, получали раны на той суровой войне, однако никто из них, дорогой мой детка, не стал майором!.. Был только один майор, — злобно произнес он, — твой благородный прародитель!

И Марк Джойнер ненадолго умолк в угасающем свете зимнего дня на вершине горы, отрешенно обратив худощавое, открытое, грустное лицо к холодному пламенеющему закату, к унылым холмам, среди которых появился на свет. Когда заговорил снова, голос его звучал печально, негромко, со спокойным ожесточением и казался пронизанным чудесным, волнующим светом, шедшим, словно по волшебству, из громадной дали — столь же унылой, как холмы, к которым было обращено его лицо.

— Майор, — негромко произнес он, — мой достопочтенный отец, майор Лафайет Джойнер! — майор захолустья, воинственный повелитель Сэнди Мэша, Бонапарт округа Зибулон и Пинк Бедс, искусный стратег ущелья Фрайинг Пэн, Маленький Капрал ополченцев, проведший великолепную операцию на приречной дороге всего в четырех милях от города, — усмехнулся дядя, — когда вслед двум скачущим прочь конокрадам генерала Шермана было произведено два залпа — безрезультатных, лишь ускоривших их бегство!.. Майор! — Его хриплый голос гневно повысился. — Выдающийся талант, гений, который мог все — только не обеспечить свою семью едой на неделю!

Марк Джойнер зажмурился и вновь неторопливо рассмеялся.

— Да, мой дорогой мальчик! Лафайет мог часами разглагольствовать с видом величайшего знатока — о! величайшего! — иронически протянул он, — о красоте и совершенстве римских акведуков, хотя крыша у нас протекала, как решето!.. О загадке Сфинкса, истоках Нила, о том, что за песни пели сирены, о дне, часе и минуте Армагеддона и сошествия Бога на землю, обо всех осуждениях и карах, о наградах и званиях, которые Он установит для нас — и особенно для своего любимого сына, майора! — на смешливо произнес дядя мальчика. — Уверяю тебя, дорогой мой детка, он знал все! Не было на земле никаких загадок, в вечных невозмутимых небесах никаких тайн, в жизни океанских глубин никаких неведомых ужасов, в самых дальних уголках вселенной никаких чудес, которых этот могучий разум не раскрывал немедленно и не объяснял любому, у кого хватало сил слушать!..

— Между тем, — прорычал Марк Джойнер, — мы жили хуже собак, выкапывали съедобные коренья, чтобы утолить голод, объедались дикими ягодами с придорожных кустов, найдя зернышко кукурузы, прижимали его к груди и бежали домой, словно обобрали сокровищницу Мидаса, а майор — майор — окруженный своими многочисленными детьми, самые младшие из которых ползали в лохмотьях возле его ног, восседал в небесном свете поэтического вдохновения, с воспарившей душой, незапятнанной окружающим его земным убожеством, слагая стихи, — усмехнулся дядя, — владычице своих грез. «Волосы моей дамы сердца! — иронически протянул он. — Волосы!».

И, зажмурясь в мучительной гримасе, конвульсивно топнул ногой.

— О, до чего возвышенно! Возвышенно, — хрипло протянул наконец дядя. — Видел бы ты, как он сидит, погрузясь в поэтические грезы, жует жвачку вдохновения и измочаленный конец карандаша, — Марк Джойнер задумчиво уставился на далекие холмы, — как поглаживает роскошные бакенбарды пальцами пухлых белых рук, которыми заслуженно гордился! — усмехнулся дядя. — Одетый в прекрасный костюм из тонкой черной ткани с глянцевой отделкой и белую крахмальную рубашку, которую она, несчастная, терпеливая, преданная женщина, за всю жизнь не купившая себе ни единого платья, стирала, крахмалила и подавала своему господину и повелителю с такой любовной заботой…