Выставка новых тенденций проходила в Центре современного искусства — большом модерновом здании на набережной Плотницкого
Собственно, я не врал, говоря о своей замшелости — к так называемому современному искусству я и в самом деле отношусь очень насторожённо. Впрочем, критиковать и высказывать свои замечания я не собирался — по большому счёту, вопросы искусства были мне довольно безразличны, и затевать с женой споры по такому ничтожному поводу я не видел ни малейшего резона.
Однако моё ценное мнение Ленка пожелала узнать сама:
— Ну и как тебе картины?
— Очень интересно, — дипломатично похвалил я, разглядывая одно из полотен. — Хотя должен заметить, что мне гораздо привычнее, когда у людей две ноги.
— Ты просто не понимаешь, — нахмурилась Ленка. — Нужно не ноги считать, а попытаться вникнуть, ощутить соответствующее эмоциональное состояние. Эти картины нужно смотреть сердцем, а не разумом.
— Я стараюсь, — покладисто отозвался я, — но некоторые из них я не могу понять ни сердцем, ни разумом. Ни даже совместным их применением.
— Например?
— Ты точно хочешь поговорить со мной об искусстве?
— Хочу! — Ленка продолжала хмуриться. Она не теряла надежды привить мне высокий вкус, и довольно болезненно переживала свои неудачи в этом нелёгком деле.
— Ну хорошо, — обречённо вздохнул я. — Я так и не смог понять, например, вон ту картину.
Картина и в самом деле выглядела довольно загадочно. В левой стороне картины был нарисован квадрат, раскрашенный в яркие цвета радуги. В центре находился ромб со скруглёнными углами, содержащий внутри три широких полосы красного, жёлтого и зелёного в пастельных тонах. Справа был нарисован эллипс однотонного серого цвета. При этом картина определённо числилась выдающимся шедевром — она висела на стене в одиночестве, и красный бархатный шнур на бронзовых стойках не позволял подойти к ней поближе.
— И что тебе в ней непонятно?
— Я сначала подумал было, что серый эллипс обозначает самобег, ромб в центре — это светофор, но так и не сумел ничего сопоставить с радужным квадратом. Препятствие, гараж, остановка общественного транспорта? Но тогда при чём здесь радуга? В конце концов я решил, что к дорожному движению эта картина отношения не имеет, а на самом деле на ней аллегорически изображён процесс излечения от гомосексуализма…
Я посмотрел на картину ещё раз.
— … а может быть, как раз наоборот — если смотреть справа налево, то она показывает, как человек постепенно открывает для себя радости однополой любви.
Я снова окинул взглядом картину и заключил:
— Но я совершенно не уверен, что моя интерпретация верна, и художник имел в виду именно это. Так что я не могу сказать, что понял эту картину.
— При чём здесь гомосексуализм? — ошарашенно спросила Ленка. — Кени, ты временами бываешь такой странный, что иногда меня пугаешь.
У меня совсем вылетело из головы, что здесь радуга — это просто радуга, и с половой жизнью никак не связана. Штирлиц не устаёт зажигать.
— Я так вижу, — непринуждённо пояснил я. — Я смотрю сердцем, и оно мне подсказывает, что в этой картине не обошлось без какого-то гомосексуализма.
Ленка потрясла головой, на мгновение став удивительно похожей на норовистую кобылку.
— Кени, чтобы узнать, что изображено на этой картине, совсем не нужно сочинять какую-то безумную чепуху. Видишь справа от неё лист с описанием? Там искусствовед подробно объясняет, что изображено на картине, и как её следует понимать. Если коротко, то картина показывает, как меняется человек под давлением общества. Изменение цвета показывает, как его яркая индивидуальность постепенно подменяется серостью конформизма, а изменение формы — как общество постепенно сглаживает углы его характера, делая человека стандартным гладким элементом, который легко вписывается в безликую общность точно таких же серых единиц.
— А ты без этой бумажки сама догадалась бы, что там нарисовано? — я посмотрел на неё с интересом.
— Какая разница, с бумажкой или без бумажки? — с досадой ответила Ленка. — И вообще неважно, что там нарисовано. Важно, какой смысл туда вложен.
— Знаешь, я человек очень простой и не очень умный… — начал я.
