- Времена я чувствую, Паш. Все равно чувствую, не взирая на трещину, и могу понять, какое время настоящее для вас… Для меня, да, нет разницы – для меня настоящее любое время, где я есть, но раз у меня теперь есть вы, я хочу быть в одном времени с вами. Значит, ваше время – настоящее! – паренек быстро облизал губы и, мимоходом погладив собственные часы, продолжил, - На нас разрушение паутины не отразится, потому что мы в любом случае не рядом с ней. Хотя… - он на миг задумался, потом махнул рукой и охнул, прижимая ее к солнечному сплетению, туда, где все еще горел болью след от удара Гюнтера, - Я хочу сказать, здесь есть паутина того темпора, что здесь, а там – моя, и она без меня не будет существовать. Если она разрушится, со временем станет еще хуже, чем сейчас – будут появляться люди из всех времен, могут меняться предметы, времена года и время дня… Будет полное безумие, Паш, и так будет, пока я снова не вернусь! Нам надо домой.
- Надо, - согласился Пашка, изрядно запутавшийся, впечатленный и вновь ощущающий себя мухой в паутине малолетнего паука. Малолетнего и изрядно перепуганного паука.
Он хотел добавить еще что-то, как-то выразить все испытываемые им чувства и одолевающие его мысли и уже даже открыл рот, когда Райвен внезапно дернулся и испуганно обернулся ко входу в библиотеку.
- Сюда кто-то идет! – громким шепотом предупредил он и, не мудрствуя лукаво, шмыгнул за спину своего старшего друга. Тот, сполна ощутив возложенную на его плечи ответственность, поморщился и, решительно поправив хвостик, расправил плечи.
- Спрячься, - велел он, - Залезь под алтарь, ты там поместишься.
Темпор, метнувшийся, было, к алтарю, внезапно замер и испуганно уставился на друга.
- А ты?
Пашка усмехнулся и, демонстрируя чудеса равнодушия, сунул руки в карманы, спокойно пожимая плечами.
- А я как-нибудь выкручусь, - легко отозвался он, - Прячься, тебе говорят! Надеюсь, что благодаря паутине языки я по-прежнему понимаю…
Фридрих, продолжая зажимать раненному рот, сдвинул брови, чуть склоняясь к нему.
- И что ты орешь?
Альбрехт, лишенный возможности ответить, нервно моргнул, продолжая сверлить его исполненным панического ужаса взглядом. Художник удивленно пожал плечами и, мельком оглянувшись на капитана Вольфганга, хотел, было, убрать руку… но в последний миг передумал.
- Уберу руку, если обещаешь больше не кричать, понятно? – он попытался выглядеть более грозно, однако, это было излишним. Несчастный немец, испуганный по какой-то причине чуть не до обморока, готов был исполнить абсолютно все, а на собеседника смотрел, как на какое-то жуткое чудовище, что того, понятное дело, изумляло и даже несколько смущало.
Альбрехт судорожно кивнул, согласно давая обещание молчать, и Фридрих, наконец, убрал руку.
Раненный тотчас же попытался отползти, пачкая пол кровью; тяжело задышал, взирая на неприятеля с суеверным ужасом, и от вопля сдержался, видимо, с огромным трудом.
- Ты… - он хрипло закашлялся, едва находя в себе силы говорить, - Ты же… ты же мертв!
Художник, еще раз оглянувшись на капитана, а заодно и на их общего друга и соратника, растерянно моргнул. Откуда у этого парня подобная информация, он не знал.
- А ты меня что, знаешь?
Парень дернул подбородком.
- Мы… мы же были… в одном полку… Я Альбрехт, Альбрехт Мессер, помнишь? Господи, я спрашиваю мертвеца, помнит ли он меня… - раненный закрыл глаза и жалобно вопросил, - Я уже умер, да?
- Пока нет, - Вольфганг, не желая более тянуть время, решительно покинул пространство за столом и, дав знак Марку следовать за ним, приблизился к пострадавшему, - Открой глаза и отвечай на вопрос. Ты знаешь этого человека? – крепкая рука уверенно легла на плечо Фридриху, а взгляд светлых глаз скользнул к русскому, - Марк… принеси бинты.
- Есть, - рефлекторно отозвался парень и, ловя себя на том, что уже и в самом деле воспринимает Вольфа как командира, что готов подчиняться ему по первому требованию, поспешно направился к большому ящику с медикаментами, появившемуся не без помощи Райвена.
Альбрехт, испуганно приоткрыв сначала один глаз, затем другой, тяжело, с хрипом втянул воздух и, закашлявшись, неловко шевельнул левой рукой. Правой двигать ему было затруднительно – судя по тому, что могли видеть допрашивающие его люди, задело немца сильно: с правой стороны в грудной клетке красовалось три пулевых отверстия, расположенных ровной линией по диагонали. Вольфганг, прекрасно сознавая, что это его работа, негромко вздохнул – смерти никому из негодяев он пока что не желал, тем более, что этот парень казался более или менее вменяемым.
- Я… его знаю… - Альбрехт судорожно вздохнул, - Мы были в одном полку, потом его перевели в другой… Я слышал, что тот полк был разбит, в живых никого не осталось! – здесь Фридрих быстро оглянулся на Вольфа, обмениваясь с ним понимающими взглядами, а раненный испуганно продолжил, - Он должен быть мертв, он мертв! Его… - парень проглотил вставший в горле комок, - Его висок… с такими ранами не живут, он покойник!