- Обижали! – мигом наябедничала девушка, - Он меня по щекам бил, кулаками угрожал! Как сказал бы Райв – он плохой! …А где Райв?.. – то, что темпора среди присутствующих нет, она заметила только упомянув его имя и взволновано завертела головой, - И Пашка… Что у вас тут произошло, где все?! – обнаружив вместо знакомых ей людей одного сильно раненного фашиста, и какого-то неизвестного парня, она осеклась, - А это кто?
Капитан, внимательно следящий за тем, как скрупулезно Марк скручивает руки Гюнтера, негромко вздохнул. Любопытство девушки было ему понятно, удивления не вызывало, но все-таки в данной ситуации казалось неуместным.
- Фридрих, последи за ним, - негромко бросил он через плечо и, мотнув дулом автомата в сторону Альбрехта, велел пленнику, - Иди к нему.
Гюнтер равнодушно пожал плечами и, четко, по-солдатски, повернувшись, направился, чеканя шаг, к пострадавшему товарищу. То, что тот, вопреки его предположению, все-таки жив, да еще и перебинтован, стало для немца, конечно, большим сюрпризом, но бурно свой восторг выражать он не стал.
Тата изумленно уставилась на светловолосого человека в заляпанной кровью и краской рубахе, который оказался ни кем-нибудь, а тем самым пресловутым Фридрихом, о котором так пекся Вольф, и в категоричной форме затребовала объяснений.
Пленники, между тем, улучили минуту для собственных разговоров.
- Нойманн мертв, - вместо приветствия бросил Альбрехт, которому об этом происшествии успели сообщить выглянувшие в минуту затишья наружу неприятели. Гюнтер равнодушно пожал плечами – командира он не любил.
- Я думал, что и ты мертв. Кто его? Эти? – последнее слово было произнесено с нескрываемым омерзением. Альбрехт отрицательно качнул головой и кривовато улыбнулся.
- Варвары. Гунны. Ты знаешь, что тут творится?
Гюнтер еще раз пожал плечами, на сей раз давая понять, что ничего не знает. Однополчанин вздохнул.
- Я сам до конца не понимаю, но… Они говорят, что это другое время, что это будущее. Будущее, где войны уже нет…
- Девчонка тоже говорила что-то о времени, - мужчина нахмурился, склоняя голову набок, - Странно. Я бы счел это ложью, но все как-то удивительно хорошо складывается… А где мальчишка и еще один русский?
Альбрехт пожал плечами сам.
- Понятия не имею. Они что-то говорили, что вроде их приятель и тот мальчик – они его называют темпором – куда-то отправились, переместились, но как и куда, объяснять не стали. Они-то между собой все понимают… И, знаешь, говорят странно. Русский вроде на нашем языке, но как-то так, что… ну вот совсем не по-нашему. Капитан упоминал, что он тоже говорит по-русски, а вот второй – по-немецки. Почему-то они все друг друга понимают, и я их всех понимаю. Хотя что говорит девушка, не понял.
Гюнтер досадливо повел подбородком – с его точки зрения, собеседник нес какой-то бред.
- Ты что, много крови, что ли, потерял? Несешь чушь какую-то, Ганс бы сказал сейчас – хрень. Заткнись лучше, дай послушать, о чем у них там речь…
…Фридрих сполз на пол абсолютно бесшумно, отчаянно стараясь удержаться на подкашивающихся ногах и цепляясь за раскалывающуюся от боли голову. Заметила состояние художника девушка, которой как раз объясняли, почему в паутине рана его опасна не была, и которая невольно искала его глазами.
- Фридрих! – она бросилась к нему, как к старому другу и, взволнованно приподняв опущенную на грудь голову, испуганно охнула, - Кровь… Вольф, - взгляд ее скользнул к молодому капитану, - Ты умеешь лечить такие раны?..
Вольфганг медленно повел головой из стороны в сторону; в загадочных глазах его застыла боль.
- Когда мы шли сюда, я собирался осмотреть его рану, надеялся, что смогу помочь, - хрипло вымолвил он, - Но, когда увидел снова, понял, что бессилен. Если бы был госпиталь…
- Здесь не госпиталь нужен, а полноценная больница, - Марк, хмурясь, куснул себя за губу и, помогая сестре расположить несчастного раненного более или менее удобно, тихо добавил, - Или Райвен.
***
Когда левый висок вдруг, ни с того ни с сего пронзило болью, Райвен вскрикнул и сильнее сжал часы неизвестного темпора, глядя на них с нескрываемым осуждением. Что произошло, мальчик понимал – человека, которого когда-то хотел наказать за непочтение к костям, и к которому привязался всей душой и всем сердцем, он всегда чувствовал и его состояние улавливал где-то на ментальном уровне.
- Фридрих… - слетел с губ паренька испуганный шепот; он замотал головой, старательно сдерживая слезы. Значит, паутина действительно рушится. Значит, рана Фридриха вновь открылась, значит, его друг – его лучший друг, человек, заменивший ему отца! – сейчас умирает, а он… А он здесь. В чужой паутине, с чужими часами в руке и не может не только помочь художнику, но и даже спасти другого темпора.
«Может, если бы я его спас, смог бы вернуться…» - тоскливо подумал Райвен и, тяжело вздохнув, сел на каменном полу по-турецки.