Солнце уже склонилось к закату. Ветерок приутих, успокоился. Стало опять душно и жарко. Людей и лошадей одолевают усталость и пауты. Пауты липнут, кусают больно и до крови. Лес вокруг стал сумрачным, краски его — расплывчатыми. Зазвенели в воздухе комары. Затолклась столбом, сбившись стаями, мошкара. Зарезвились, вылавливая добычу на лету, ласточки. Оранжевыми мазками загуляли по небу отблески начинающегося заката, и вскоре заполыхала, как при огромном лесном пожаре по ту сторону гор, вечерняя заря. Тягучий, изнуряющий день подходит к концу. От балаганов доносится мычание коров, зовущих хозяек на дойку… Люди работают молча и вяло.
Теперь уже все ждут появления на прииске доводчика и с ним окончания рабочего дня.
Приехал с песком Антипка, сообщил очередную новость: только что какая-то брюхатая баба у дальнего вашгерда рожать начала, так их подвозчик помчался на таратайке за повитухой бабкой Оксиньей.
Это уже третий ребенок рождается прямо на прииске!
— Вот и я, может, так жо тут разрожуся… — тяжко вздохнула Фекла, услышав нерадостную весть от Антипки.
— Эвон Савва-доводчик пожаловал! — вдруг радостно закричал Антипка, указывая кнутом на вынырнувший из леса знакомый всем тарантас.
Фекла и Марфутка с облегчением вздохнули. Все знают, что тарантас остановится сейчас у крайнего от поселка вашгерда и Савва приступит там к своему делу. Тем, первым у дороги, постоянно фартит: с них начинают доводку золота, и при этом они первыми кончают работу. А порядки на прииске установлены строгие: никто не смеет прекратить работ до тех пор, пока к их вашгерду не подъедут доводчик со стражниками…
Марфутка поглядывает на Павку уже без былого задора, устало, со скрытой в глубине ее больших темных глаз печалью, даже с какой-то тревогой. Нелегко целый день бросать лопатой на грохот песок — его ведь подвозят две таратайки! А Фекла опять то и дело хватается за живот, стонет, мается, с трудом толкает скребок по грохоту туда-сюда, механически, и кажется, что бессмысленно. Лицо ее еще больше сморщилось, посерело.
К концу рабочего дня на Захарку с Антипкой лучше и не смотреть. У Захарки от невысыхающих слез под глазами грязные полосы. Он до того нарабатывается, что перестает канючить у матери хлеб, сидит на лошади нахохлившись, квелый, полусонный и только изредка отмахивает от себя комаров пучком березовых веток. Антипка держится пободрее. Подражание старшим вошло у него в привычку, потому и выдерживает до конца степенность: то примется отчитывать споткнувшуюся лошадь, то вдруг запоет песню… А сегодня днем, вскоре после грозы, Антипка привез очередную таратайку песку и, пока ее разгружали, услышал донесшийся из леса голос кукушки. Малец на какое-то время позабыл о своей роли взрослого, по-детски вдруг захлопал в ладоши:
— Марфа, слышь, кокушка закокуковала! Загадывай скорей, сколь лет накокует тебе! — но тут же, увидев в глазах сестры и на лице Павки удивление от его детской радости, насупился, почесал кнутовищем себе спину и равнодушно изрек: — Не пора кокуковать ей теперь. Это она по Мишке Коту затосковала…
Вот он снова с песком пожаловал. Видно издали, как дремлет, покачивается на спине лошади. А та свой вашгерд знает, и не надо управлять ею — сама довезет. Антипка очнулся, когда лошадь остановилась сама на том месте, где ее разгружают, и, желая показать, что все в порядке, что он и не дремал вовсе, а глубоко задумался, потер кулаком нос и лениво сообщил:
— Эвон Савва начал доводку уж у Митрия Косолапова. Скоро, однако же, и наш наступит черед…
— Скоро, Антипушко, маленько осталося, потерпи! — подбодрила его Марфутка, обласкав взглядом.
Антипка уловил в ее словах сочувствие. Он попытался насупиться, скособочить бровь, что-то ответить сестре, но… уголки губ его неожиданно поползли книзу, на глазах навернулись слезинки, и он отвернулся.
Павка с Марфуткой сделали вид, что ничего не заметили. Когда они закончили выгрузку песка, Антипка уже сидел на лошади, как будто ничего не случилось, и вглядывался вдаль из-под ладони.
— Эвон стражники повели бить плетями Фильку Глухаря и Сеньку Рыжего!
Павка с Марфуткой тоже начали смотреть в ту сторону и увидели, как стражники ведут двух мужиков к той телеге, на которой они привезли в грозу убитого Мишку Кота.
— За что же их? — с сочувствием спросила Марфутка.
— За дело! Пошто они плохо обязанности артельных сполняют? Все бросили перед грозой и сухонькими домой заявились. Вот золото-то у них через желоб водой и смыло дочиста. Савва глянул — а в вашгерде-то чисто. Смотритель им по сотне плетей и велел отсчитать.
Антипка говорит о наказании плетьми мужиков как о чем-то обычном. Да это, пожалуй, и так. Горбунов зря никогда не наказывает людей. Но если уж кто провинился — пощады не жди.
— Я бы на месте смотрителя Пашке вон тоже прописал бы плетей пятьдесят… — вдруг заявил Антипка, не глядя на Павку.
— А его за что? — удивилась Марфутка. — Смотритель нас с ним даже похвалил за радение. Молодцы, говорит, вся ваша артель молодцы! Я ведь, говорит, вижу все: особенно у вас подвозчики молодцы…
