Война была далеко, за многими городами и селами, лесами, полями и реками, сотни километров снежных дорог лежали между ней и путниками, но ее недавние, свежие следы стали попадаться очень скоро. Машины шли дорогой декабрьского наступления наших войск. Сквозь заднее стекло еще можно было различить дымы заводских труб над крышами московских окраин, а уже справа и слева от шоссе торчали стволы немецких орудий, черные, обгорелые, красневшие первой ржавчиной, бронетранспортеры, самоходы. На многих из них виднелись белые с черной окантовкой кресты.
С острым и странным чувством глядел Павлик на эти обезвреженные механизмы уничтожения, на эту воплощенную в металле злобную и страшную силу, укрощенную другой силой, и впервые представил себе врага воочию, ощутил его телесно и содрогнулся от ненависти и отвращения.
«Как же мог я жить: есть, спать, ходить в институт, — когда все это было рядом, в десятках километров от Москвы? И почему, видя немецкие самолеты, слыша свист немецких бомб, не раз шкурой чувствуя их разрывы, даже гася зажигалки, не представлял я себе врага так нестерпимо явственно, как сейчас, когда увидел эти мертвые машины? И что это за чувство кипит во мне сейчас? Почему от вида железного утиля у меня все дрожит внутри? Мне хочется убивать, убивать немцев…»
По мере того как они продвигались вперед, чувство ненависти все нарастало в душе Павлика. Путь шел по следам недавних боев, по разоренной, сожженной, искромсанной земле. Поля изрезаны траншеями, ходами сообщения, изрыты бомбовыми и снарядными воронками, опутаны колючей проволокой; повсюду торчали ржавые металлические занозы — останки машин, сбитых самолетов; обезглавленные и обезрученные деревья, каждая рощица, каждый перелесок — скопище мертвых, обглоданных стволов; на месте домов — голые, закопченные трубы. И все будто вымерло вокруг: хоть бы ворона пролетела, хоть бы стайка воробьев вспорхнула с дороги…
До самого Калинина шла выжженная, порушенная земля. Калинин — древняя Тверь — издали показался городом, а вблизи предстал скопищем пустых каменных коробок с наметенными внутрь сугробами. На краю города, посреди огромного пустыря, высилось большое и красивое, хотя такое же пустое внутри, здание театра. Видимо, война выжгла, уничтожила все дома окрест и оторвала театр от города. Но на побитых, обезображенных улицах уже зародилась новая жизнь, спешили куда-то прохожие, червем вилась очередь у дверей булочной, в одном месте возводили кирпичную кладку, в другом ставили леса, громко жужжала дисковая пила.
— Сколько же это после войны строить придется! — впервые нарушил молчание Нечичко. Он повернул к Павлику свое красное, натужливое лицо, поглядел серыми глазами и, не дожидаясь ответа, отвернулся, ушел в себя.
По льду, вдоль взорванного моста, уронившего в реку железные пролеты, переехали они Волгу. На время город вытянулся на правом, высоком берегу, вновь обманчиво цельный, будто не тронутый войной, и скрылся за поворотом дороги.
На полпути между Калинином и Торжком, в большой уцелевшей деревне, они сделали привал. И тут сбылось Катино опасение: Павлик, как по нотам, разыграл роль Пети Ростова.
Изба, в которой они остановились, служила временным пристанищем для многих проезжих военных людей. И вот, разложив свой домашний припас, Павлик принялся угощать старшего батальонного комиссара Нечичко и других своих спутников: Енютина, Новикова, политработников, шоферов, а потом без разбору и всех, находившихся в избе.
— Кушайте, — говорил Павлик, подвигая людям золотисто поджаренную курицу, крутые яйца, пирожки с мясом и капустой, байку с вишневым вареньем. — Кушайте, пожалуйста… Это домашние пирожки, очень вкусные… Варенье тоже домашнее…
И люди не отказывались. Один, разорвав за ноги курицу, с остервенением молол зубами ее нежные кости, другой налег на пирожки — макал их в варенье и целиком отправлял в рот, третий, подобно фокуснику, глотал яйца, с поразительной быстротой очищая их от скорлупы. В какой-то момент Павлику стало жаль — не еды, конечно, а тех трогательных и трудных усилий, с какими мать добывала и готовила всю эту снедь. Военные люди ели жадно и деловито, стремясь урвать побольше от неожиданного угощения. По Павлик тут же устыдился своего, как ему показалось, мелкого чувства и с новым жаром принялся потчевать окружающих.
— Кушайте… Пожалуйста, кушайте!.. — голос его звучал чуть потерянно.
— Да что вы стараетесь? — раздраженно проговорил вдруг Нечичко, он также отдавал должное угощению, но сдержанно и бережливо. — Они и так рубают, аж хруст стоит. Смотри, подавишься! — заметил он какому-то старшине, отправившему в рот громадный кус вареной колбасы.
Старшина поперхнулся и отошел.
Павлика возмутила грубость Нечичко. Как можно жалеть еду, да еще для своих братьев по оружию? Но вслух он не решился возразить: Нечичко был командиром колонны и не пристало с ним спорить.
Вмешательство Нечичко произвело впечатление, но оно запоздало: от всей роскошной снеди Павлика остались всего две котлеты, хлебный батон да жестяная банка со сливочным маслом.