— Надоело! — вдруг зло сказал Шидловский. — Пусть делают что хотят, я буду спать! — и он натянул одеяло на голову.
Ржанов вскочил и стал быстро натягивать на себя одежду.
— А вы? — спросил он Павлика.
— Я последую примеру Шидловского.
— Как, вы не пойдете туда?.. — в голосе Ржанова слышались горечь и удивление. — Вы, что же, не понимаете, что должна она переживать сейчас?
Павлик, не ответив, сбросил с себя одеяло.
Им навсегда запомнился этот путь сквозь ночь. Лучи прожекторов метались, скрещивались в небо, обнажая облака, ловя и теряя белые крестики самолетов, и вдруг, описав дугу, заваливались за горизонт, затем снова прорезали тьму, скользя по бледным крышам домов; со всех концов города тянулись ввысь красные строчки трассирующих пуль, ярко лопались зенитные снаряды, и, словно безразличные к пляске всех этих огней, упрямо и грозно ревели моторы бомбовозов; долгий, невыносимо долгий свист разряжался оглушительным разрывом, после чего на миг погружался в темноту весь простор. Где-то билось пламя пожара, где-то вздымалось розовое зарево, и какой-то странный стон творился в воздухе, будто, не выдержав, взвыла сама земля. Они бежали к железной дороге, порой с размаху падали на землю, подчиняясь не разуму, а инстинкту, вскакивали и снова бежали.
Вокзал горел, горел в который раз, и странно, что там оставалось еще что-то, способное гореть. Они пересекли полотно, совсем близкий разрыв заставил их упасть между рельсов, на пахнущие варом шпалы. Их осыпало землей, мелкими обломками угля и какой-то породы. Они вскочили и побежали дальше, скатились с насыпи в вязкую грязь, затем петляли между остовами каких-то механизмов, настигаемые то отблесками разрывов, то комьями земли, то валившей с ног волной, и вдруг оказались на кладбище. В ярких вспышках огневой ночи вокруг них плясали кресты, голые, с ржавыми жестяными венками, прямые, косые, а холмики могил, то и дело кидаясь под ноги, валили их в мокреть раскисшего снега.
Наконец они с тыла вышли к госпиталю. Неподалеку что-то горело, но само здание оставалось нетронутым. Кругом царила суматоха, легкораненые ковыляли к щелям, санитары тащили в убежища носилки с тяжелоранеными, метались врачи и сестры в белых халатах. Павлик приметил вдруг давешнюю молоденькую, веснушчатую врачиху и кинулся к ней. Девушка долго не могла взять в толк, чего от нее хотят, потом на лице ее возникла слабая улыбка:
— Ах, вы о той девушке!.. Ее эвакуировали в тыл.
— Да что вы путаете! — раздраженно крикнул, подходя, Ржанов. — Мы же вечером ее навещали!
Улыбка сменилась испуганной обидой:
— Ничего я не путаю! Ее отправили самолетом в тыл по личному распоряжению товарища Шорохова.
— Ну, слава тебе господи!.. — от всего сердца произнес Ржанов.
«Да ведь он любит Беллу! — осенило Павлика. — Любит и все-таки взял меня с собой. Потому и взял, что любит!..»
Он посмотрел на грязное, с прилипшим к щеке комком вара, мокрое, усталое лицо Ржанова, и оно показалось ему прекрасным.
А на другой день Павлик летел в группу прорыва. Когда он узнал, что туда хотят командировать кого-нибудь из отдела, он бросился к Гущину и упросил послать его. Добираться на машине было долго, и Павлик, пользуясь своими связями в ВВС, пристроился на почтовик Р-5, который должен был приземлиться на лесном аэродроме, километрах в десяти от передовой.
Но на том и кончились удачи Павлика. Вблизи Волхова почтовик настигла «рама», повредила приборы и тягу руля и заставила пилота сесть посреди пустого, поросшего мелким кустарником поля. Здесь они проторчали без малого двое суток, пока не отыскали в одной из ближних деревенек кузню и не устранили повреждения. Дотянуть до места назначения все же не удалось, самолет с трудом приземлился на лесной луговине. Чувствуя жестокое нетерпение Павлика, летчик посоветовал ему добраться пешком до горловины, а там поймать попутную машину.
— Мне вы все равно без пользы, — сказал он, — да и наши тут недалеко.
Они пожали друг другу руки, и Павлик направился через лес.
Раздвинув унизанные стеклянными каплями ветки, Павлик вышел на дорогу. Он был с ног до головы обрызган весенней влагой леса. Холодные капли стекали за воротник, приятно щекоча шею и спину. Тянущий на просторе ветерок свежо и студено опахнул его мокрое лицо, и Павлик невольно засмеялся, радуясь и дороге, которую он так быстро отыскал, и этому ветерку, и переполнявшему его ощущению бодрой и легкой силы. Теперь поймать бы попутную машину, и через час-полтора он будет под Черным Яром, встретится с Елагиным, примет участие в наступлении!..
Но дорога в толстых морщинах грязи, в глубоких, лилово-радужных от масла лужах была тиха и пустынна, трудно было поверить, что это — дорога наступления. Только впереди, метрах в двухстах, виднелась накренившаяся к обочине полуторка. Наверное, разбитая. Павлик пошел вперед и вскоре приметил, что глушитель плюется тонким голубым дымком, вслед за тем он увидел и торчащий из окошка локоть водителя.
— Эй, друг, погоди! — закричал Павлик и по лужам кинулся к полуторке.