Осенью 1271 года, когда осенняя буря бушевала на восточном побережье Англии, близ Тиндальской обители был найден зарезанный крестоносец. На кинжале, торчащем из тела, виднелись странные письмена, похожие на арабскую вязь… Что это — месть таинственной и безжалостной восточной секты Ассасинов? Или убийце очень хотелось, чтобы так подумали? Местный коронер Ральф берется раскрыть преступление и найти злодея, но дело оказывается еще более запутанным, чем представлялось на первый взгляд. Невольным помощником Ральфа становится лекарь брат Томас, прибывший в обитель с секретной миссией, и настоятельница Элинор. У каждого из них свои потаенные мотивы найти подлинного убийцу.
«Порою умереть один раз бывает лучше, нежели влачить свои дни в печали без конца».
Где он сейчас?.. Он отер лицо, взглянул на ладонь. Она была влажной. Он плачет?
Человек из Акры, сузив глаза, огляделся: низкое серое небо осыпалось дождем. Как видно, сам Господь Бог плачет.
Остановив взгляд на череде потемневших деревьев, человек содрогнулся: их согнутые ветви напоминали ему боевое оружие вражеских лучников. Дождевые капли больно били по лицу — как частицы песчаной пыли, когда там, в пустыне, бушевал хамсин. Разве Англия перестала уже быть христианской страной? Почему так близко от дома он чувствует такую боль? Такую печаль?..
Как раз перед очередным поворотом дороги порыв ветра почти оглушил его. Не стон ли это чьей-то души, раздавшийся из преисподней? Он невольно оглянулся, но никого не увидел. Однако стон продолжал звучать в ушах, и он подумал, что если это мучится одна из душ, попавшая в лапы к Сатане, то вскоре к ней может присоединить свои стоны и другая душа… Его собственная.
Человек, за которым он следовал, шагал сейчас ненамного впереди него — он это знал и как будто видел: как тот медленно переставляет ноги, сгорбившись под слепящим дождем…
Значит, час пробил? Он судорожно сглотнул в предвидении того, что неотвратимо близилось. Как часто он предвкушал эти минуты — с того самого дня, когда тот человек решил присоединиться к большой группе путников, шедших с побережья в направлении Нориджа. Вообще-то он с самого начала знал, что тот пойдет к своему дому одной дорогой с ним — другого пути, по сути, нет, — даже если в их группе наберется совсем немного людей. Поэтому он не слишком беспокоился и терпеливо ожидал, веря, что придет время и либо Господь, либо Сатана отдадут ему в руки это чудовище в облике солдата-крестоносца.
С того самого дня, когда взошел на борт корабля, он старался тщательно закрывать лицо, оставляя только глаза, ибо не хотел, чтобы кто-нибудь опознал в нем того, кто должен считаться мертвым. Наверное, его могли принять за язычника, либо даже за прокаженного, которого почему-то не заставили носить предупреждающий знак. И многие держались от него подальше, обходили стороной, что нисколько не задевало его, а, наоборот, вызывало удовлетворение: ведь он не хотел ни с кем общаться…
К тому времени, когда они добрались до деревенской гостиницы в Тиндале, в их группе осталось уже совсем немного путников: большинство направилось прямиком в Норидж к усыпальнице святого Вильгельма. Однако несколько человек, в том числе он сам и тот солдат, остановились в гостинице передохнуть. Здесь он тоже ни с кем не общался, только старался не упустить из вида того, за кем следил.
В базарный день даже последовал за ним на рынок, невзирая на жуткую погоду. Конечно, тот человек не мог не пойти за покупками именно в такой мерзкий день, когда из-за дождя и ветра народа на рынке немного и цены значительно ниже, чем в более благоприятные дни. Это ведь свойственно всем настоящим хищникам: выбирать наиболее подходящий момент, чтобы приблизиться к своей жертве.
Опасаясь обрушить свой смертельный удар на ни в чем не повинного человека, он старался впитать в себя его черты, запомнить их так, чтобы не спутать ни с кем другим, потому как разве мало на свете похожих друг на друга людей? Но этот, кого он избрал своей мишенью, должен стать для него совершенно отличным от всех остальных, не похожим ни на одно другое существо.
Следуя за ним на рынок, он сам испытывал чувство сродни ощущению охотника, преследующего дичь: внимательно, в который уже раз, изучал его внешность, замечая то, что ускользало, может быть, раньше от его взора — кривые испорченные зубы, узкий, неплотно закрытый рот, редкая бесцветная бороденка. Снова и снова он видел эти близко посаженные глаза, плоский нос, и, несмотря на пронизывающую сырость английской осени, его бросало в жар, и пробирал пот. Да, сейчас он, по существу, не кто иной, как охотник, в этой смертельной игре, но в то же время почему-то не может избавиться и от чувства, какое, наверное, должен испытывать приговоренный к смерти перед лицом своего палача.
Он перекрестился. Не достаточно ли я страдал за свои прегрешения? — вопросил он самого себя, стоя на небольшом холме, с которого открывался вид на деревенский рынок. Его слова утонули в очередном порыве ветра, и ответом ему было полное молчание неба. Неужели Бог отвернулся от его жарких молитв?..
Он вспомнил о времени, когда еще, возможно, был готов отступиться от своего намерения, своей цели. Готов был оставить этого человека наедине с собственной совестью, а сам пробавляться надеждой, что, рано или поздно, Господь покарает окаянного, швырнув душу в ад, как мальчишка швыряет камень… Быть может, так и было бы, если бы человек не рассмеялся, а он не услышал его смеха.
О, этот смех!
