Печаль на двоих полностью

Тюрьма «Холлоуэй», вторник, 3 февраля 1903 года

Настало утро — холодное, незваное и неизбежное. Селия Бэннерман взглянула на два узких окна, каждое — из семи крохотных стеклянных пластин, и в который раз недоуменно подумала: зачем они вообще здесь нужны? Мало того что замызганные уличной грязью оконца были совершенно непроницаемы, они находились настолько высоко, что из них, как ни старайся, ничего невозможно увидеть. Осевшая на оконных стеклах сажа с Кэмден-роуд заслоняла обитателей камеры от жизни, что текла теперь без их участия. Помещение было душным и вид имело гнетущий. Поскольку естественный свет сюда не проникал, в камере горел светильник, причем весь день и всю ночь, лишая заключенных возможности укрыться от посторонних глаз даже под покровом темноты. Как и во многих других отличительных чертах тюремной жизни, в освещенности комнатки имелась некая неопределенность: в ней было не светло и не темно, — словно некий начальник посчитал, что, избегая крайностей, можно удержать в узде и соответствующие этим крайностям эмоции.

Сидя на стуле в углу камеры, Селия наблюдала за пляской теней: на деревянном умывальнике с жалким лимонного цвета обмылком; на засаленной тряпке, предназначенной для того, чтобы вытирать и кружку для питья, и ночной горшок, но не пригодной ни для того ни для другого; на угловой полочке с Библией для тех, кто все еще способен был найти в ней утешение; на эмалированной тарелке и на смастеренном из погнутого куска жести ноже — с лезвием не острее картонного. Низкая черная железная кровать почти полностью занимала камеру тринадцати футов длиной и семи футов шириной. Женщина на постели неподвижно лежала лицом к стене, но Селия точно знала, что она не спит. Подумав о том, что ждет эту женщину, надзирательница в который раз почувствовала, что все внутри у нее напряглось, и она вдруг ощутила себя ребенком. Селии вспомнилось, как когда-то она сама по утрам натягивала на голову одеяло и молила Бога, чтобы время остановилось и ей не пришлось столкнуться лицом к лицу с тем, что уготовил ей грядущий день. Тогда эти детские страхи наводили на нее ужас, но разве они шли хоть в какое-то сравнение с тем, что проносилось сейчас в голове Амелии Сэч за несколько часов до смерти?

Селия бесшумно поднялась с места и двинулась в дальний конец камеры, где темно-синяя саржевая накидка висела на крючке, прибитом посреди стены, лишая всякой надежды тех, кто решился бы взять судьбу в свои руки. Низ накидки, скомканный и пыльный, лежал на полу, и Селия как могла расправила складки жесткой шершавой материи, сознавая всю бесполезность подобного жеста и тем не менее не желая упустить возможность проявить к осужденной участие. В эти три недели со времени приговора Амелии и до приближавшейся казни за ней неотступно наблюдали две женщины — поначалу не более чем незнакомки, но постепенно они становились ее союзницами и даже приятельницами. В течение своей восьмичасовой смены Селия разделяла с заключенной каждую минуту ее мучительного существования, наблюдая, как та моется и одевается, ест и плачет, узнавая привычки и пристрастия Амелии, — так жена знакомится с образом жизни мужа в первые месяцы супружеской жизни. Селия прожила эти дни с Амелией, а теперь она поведет ее на смерть. Только что на подмогу работницам тюрьмы прислали двух мужчин-надзирателей — на случай если процесс подготовки к казни окажется для женщин слишком тягостным. Но Селия и ее сослуживицы были полны решимости оставаться со своими подопечными до последней минуты, хотя уже за неделю перед казнью все они, за исключением самых жестокосердных, считали оставшиеся дни с не меньшим отчаянием, чем сама приговоренная.

Из-за долгого сидения на одном месте спина и ноги Селии онемели, чего нельзя было сказать о ее чувствах. Она вытянула затекшие ноги и пошевелила пальцами, чтобы избавиться от неприятного покалывания, и ее партнерша, дремавшая на соседнем стуле, услышала шорохи и открыла глаза. Женщины переглянулись, и Селия кивнула: пора. Она направилась к кровати, сжимая в кулаке связку ключей, чтобы те не гремели, хотя и подумала: «Какая нелепость: как будто, кроме звона ключей, Амелии ничто больше не напомнит о том, что она в заключении».