Лилька приплывет к нам, пошумит, поругает нас, поплачет ковды – боится, спортимся мы, избалуемся вконец, потом рукой махнет: “А-а, повеселитесь хоть вы, раз мне доли нету… Завоевали…”
В деревне, в Изагаше-то, про все наши художества, конечно, все было известно, да еще и с прибавленьями. Мое положение хуже губернаторского: не вижу Таньку – сердце рвет, увижу – с души прет! Но я держу объект на прицеле и позицию не сдаю. Как по делу или в магазин поплыву в Изагаш, так мне обязательно на пути Танька встретится, и обязательно я ее спрошу:
– Замуж за меня еще не надумала?
– Зачем тебе замуж, – отвечает она, – ковды нашего брата не то шестнадцать, не то двадцать мильенов лишних? Хватит вам с братцем работы еще на много годов.
– Стало быть, мое сердце в тебе, а твое – в камени.
– В камени, в камени.
– Ну смотри. Я ведь возьму да и оженюсь.
– Не оженишься! Я приворот знаю, – смеется Танька и глаза свои в щелки жмурит. – Кому на ком жениться, тот для того и родится…
Ишь ты как ловко да складно! – злюсь я. Чисто Сысолятиха-бабушка валит. И про слова насчет калибера думаю. Чего-то, думаю, есть! В войну секрет, стало быть, и у ей завязался. Но куда сердце лежит, туда оно и бежит.
Лильке – кому же больше-то? – изложил я свои душевные терзания. Она пригорюнилась:
– Дурак ты набитый! Дурак и не лечишься, – качает головой. – Ну ума нету – пропили с Серегой ум-то, – дак глаза-то есть? Она же, Танька-то, больная. В войну с лесозаготовок не вылазила, надорвалась. В сорок третьем гриппом переболела – у нас год тот худой какой-то пал, косил и уродовал людей, будто потрава шла по лугу. Осложнение у нее на сердце после болезни получилось. Она обездолить тебя, оболтуса, не хочет, а ты кобелишься на виду у ней, чубом трясешь, зубы скалишь… Легко ли ей этот твой джаз слышать и видеть? Вот и сестра я тебе, а взяла бы хороший дрын да дрыном бы тебя по башке-то дурной и кучерявой, что у барана…
Вот так вот, паря, мне дали по рогам, и открылся секрет. Неладно. Нехорошо. Неправильно получилось у меня. И раньше не шибко грамотный да развитый был, а на войне совсем, видно, отупел, ожесточился. Я Лильку за бок – не базлай и не психуй, говорю, а потолкуй с Татьяной ладом, да ежели она ко мне всерьез, то и я к ней с сурьезными намерениями, с недостойным моим прошлым кончено, раз и навсегда! Р-ррублю чалку! Навигация закончится, бакана сыму, с огородом управлюсь, марала, а то и двух завалю, рыбу наловлю – мы и поженимся, справим свадьбу на весь Изагаш.
Мне через Лильку ответ: “Пущай он потаскушек пекорчит с братцем своим, а мы, уфимцевские бабы, ревновиты, не привыкли ни с кем ложа делить, нам мужика, как мерина в хозяйстве, незаезженного подавай! И нос у него огурцом висит. Семенным. Промеж круглых щек. И шеи нету. Только и красоты, что кудрява голова. Да под кудрями-то опилки. Ума и с наперсток не наберется…”
А-ах та-ак! Сталыть, нос огурцом, ума наперсток не наскрести! Ну я те покажу, сколько у меня ума! Я те покажу! Будешь ты у меня, как положено старой деве, на том свете козлов пасти. Будешь! Я вот поеду в Даурск осенесь и учительницу с музыкальной школы высватаю либо телефонистку, да и продавщица от меня не отвернется из самого магазина “Хозтовары” – была летось проплывом…
Так бы я и сделал, дураково дело небогато. Поворотил бы свою судьбу на другой ход, на другу ногу поставил, через перевалы бы ее утащил, в райцентр – в министры бы не вышел по грамотешке своей, но в завхозишки либо в замначальники снабжения какого-нибудь торгового объединения или другого блатного предприятия подрулил бы, и, глядишь, препроводили бы меня бесплатно лет эдак на десять дорогу Абакан—Тайшет строить.
Да не лежало мне туда пути. Бог, как говорится, не судил. Занемог совсем Серега. Слег братан мой и уж больше не справился, не осилил фронтовых увечий. Напоследок наказал похоронить его рядом с Петрушей, поскольку оба – бобыли, постараться выдать замуж Лильку, чтоб она не загубила свою молодую жизнь из-за обормотов. Ежели самому приспеет – брать изагашинскую, лучше всего Уфимцеву Таньку – баба надежная, хоть и с диким характером, да на нас, Сысолятиных-Заплатиных, иную и не надо. Сломам.
Закопали братана Серегу, инвалида войны, на родном на анисейском берегу, дерном травяным, под одно с Петрушиной, могилку покрыли. Отвели и девять, и сорок поминальных дней – как положено у добрых людей. Сеструха сделала мне заявленье:
– Все, Ваня! Больше не могу. Погину я тут. Погину, засохну, сдохну. Забирай к себе Борьку заместо Сереги. Я целину поеду поднимать.
