– Не выдумывай, Иван. Пойдем-ка домой. Праздник ведь наступил. Троица. Мамка больше всех любила этот праздник. И нас любила. И тебя любила и ждала. И еще кто-то ждет…
– Так уж и ждет?
– Так и ждет.
«Приходим домой, там компанья разлюли-малина. Бабушка Сысолятиха, к стене прислоненная, в подушках лепится. Рядом сынок ее ненаглядный, наш папуля Костинтин в чистой рубахе, даже Борька на скамейку водворен вместе с тележкой. И Танька Уфимцева тут. Персонально. Улыбается, глазьями строчит, но с лица опалая и у рота морщины. Однако косыночка при ней, на шее, и все остальное при ней. На месте.
Сели. Выпили. Гляжу, и Борька наш кэ-э-эк жахнет граненый стакан, налитый до ободка, и руку с тыльной стороны нюхает. Н-ну печник! Настоящий!
Вечером гуляли мы с моей зазнобой – как ее теперь уж иначе-то назовешь? По берегу, по заветной тропочке, к Анисею да от Анисея, с суши к воде, от воды к суше. Гуляли, гуляли, гоняли ветками комаров, гоняли, я с намеком, с тонким: “А за тобой, Татьяна, должок!” Она без претензий: “Помню и не отказываюсь”. Тут я ее и поцеловал. Она меня. Пробовал я ей платье мять – гвардеец же! – да не шибко мнется. Зазноба от такой приятной процедуры уклоняется, шустрый, говорит, ты стал, практику, видать, прошел. Я в обиду: “Кака практика?! Кака практика? С минометной трубой, что ли?”
Миловались мы недолго, да и расстались скоро. Погуляли, позоревали, пора и за дело. Хозяйством надо править, работу подыскивать. Тут явись Петруша из-за реки. Остарел, говорит я, Иван, остарел. Помощник мне нужен. На шесте да на веслах до верхнего бакана скребусь – дух вон и кишки на телефон. В колхозишке, говорит, вам с Лилькой инвалидную свою команду не прокормить. На баканах паек хороший: рыба, орех, ягоды, охота, огород раскорчуешь, женишься – все на старости лет и мне догляд какой-никакой будет.
Подумали мы с Лилькой, подумали, и решено было подаваться мне в баканщики. Я к Таньке – свататься. Она – в смех:
– Ишь какой скорый! Погоди маленько, погуляй, похороводься, к невесте хорошеньче присмотрись.
– Чё это она? – спрашиваю у Лильки.
Та же хитрая, спасу нет, глаза отводит: сам, мол, думай, решай, не мне, а тебе с человеком жить и судьбу вершить. Бабушка Сысолятиха за перегородкой на пече выступает: “У парня – догадка, у девки – смысел. Бабьему посту нет кресту. Оне, уфимцевские, отродясь мужиков по калибру подбирали, пристреляются сперьва, после уж под венец. В седьмом или осьмом колене брюхатые в мужнин дом являются. А на прохожей дороге трава не растет. Не-эт, не расте-о-от! Чё те, девок нету? Бабов нету? Лишних жэнщин, по радиве сказывали, в державе нонче не то шешнадцать, не то двадцать мильенов! Любу выбирай! Коли наши не глянутся, за реку отваливай – сами в баканску будку по ягоды приплывут! Мы, бывалоча, на ягодах-то, на островах-то й-ех как ползуниху собирали! В смородиннике-то чад! Сплошной чад! Целовать в уста – нету поста! Й-ех-ех-ха-ха-ха!.. Мой-то Сысолятин лопоухий был, женихаться спохватился, а тамот-ка уж слабко. Робята не дремали! Рот полорот не держи, Ванька, рви ягоду, покуль спела!..”
Наша бабушка коли заведется да на любовну стезю попадет – не переслушать. Поезия!
Однем словом, оказался я за рекой, у Петруши, на баканах. А там, должон я тебе сообщить, совсем не курорт, как думают мимо проплывающие товарищи-граждане. Там шесть баканов, две перевалки плюс Петрушино хозяйство, совсем запущенное, и сам Петруша в придачу – на разнарядку ходит и за поясницу держится. Впрягся я в лямку в речную и попер советский речной транспорт вверх по фарватеру. Лилька, когда вырвется из Изагаша, по бабской линии что сладит, обиходит нас, да ведь и у самой дом на плечах. Помогать я им, правда, крепко помогал: продуктами, рыбешкой, мясишком, всем, что во дворе, в лесу и на пашне добыть способно. Тем временем друг за дружкой убрались в другой мир, в леса другие баушка Сысолятиха и Петруша-баканщик. Зато прибыл из инвалидки Серега, в командировку во временну, говорит, сам щенком смотрит, только что в ноги не тычется. Забрал я его к себе в баканску будку – все живая душа в живом доме, да и Лильке полегче.
С ним, с Серегой, незаметно втянулись мы в хозяйство наше – он по дому, я во дворе да на реке, и это самое, от холостяцкой-то от вольницы попивать начали. Ну а где выпивка, там и женский пол. И как он к нам попадал, объяснить я тебе не сумею. И по льду попадал, и по снежным убродам, и по чистой воде, и по бурной, коренной, и со дна реки выныривал, ненароком в лесу заблудится какая, при стихийном ли бедствии, от грозы-молоньи укроется, какая – рыбки купить, какая – ягод побрать, какая просто так, на огонек на вечерний. Иная день поживет, другой – и уже пылит на развороте, кроет нас, что законная хозяйка. Серега, он все ж слабый был и ожениться опасался: не справлюсь, мол, со своими обязанностями, и баба загуляет. Эвон оне какие, за войну-то боевые сделались, любого ротного старшину за подол заткнут. Ну а я в самом распале, в самый гон вошел, так бы вот кого и забодал! Ни день, ни ночь мне нипочем…
