— Так точно, — ответил Фалдор.
— Спутника милорда Дитмара зовут господин Джим, — сказал Эгмемон. — Именно за его детьми ты будешь присматривать. Их четверо. Старшеньких зовут Илидор и Серино, Илидору скоро будет три годика, Серино — два с половиной. Младшие родились только этой ночью, их пока ещё никак не назвали. Так, прежде чем идти в детскую, вымой сапоги.
Он провёл Фалдора в небольшое помещение на первом этаже, где размещались три душевые кабинки и три туалетные, а также одна раковина с зеркалом.
— Это служебный санузел, для персонала. Снимай сапоги и мой их хорошенько с мылом, чтобы не наследить в детской. В детской должно быть чисто, там ковёр.
Пока Фалдор тёр намыленной щёткой подмётки сапог, дворецкий продолжал давать инструктаж:
— Питаться будешь на кухне, я покажу, где она. Повара зовут Кемало. Он добрый малый, но всё же не проси у него еду слишком часто. Трёх раз в день достаточно. Где ты будешь жить, решит господин Джим. За новорожденными нужен круглосуточный присмотр, поэтому вполне возможно, что тебе отведут угол прямо в детской.
Джима охватил кровавый кошмар. Из него хлестали потоки крови и выходили окровавленные куски мяса, среди которых он увидел ручку и головку. Он кричал и рыдал, раздираемый горем, а врач монотонным успокаивающим голосом бубнил: «Всё хорошо, всё просто отлично». Джиму хотелось крикнуть: что же здесь отличного?! Что здесь хорошего?! Дети погибли; то, что из него выходило, даже нельзя было назвать детьми — это было какое-то кровавое месиво. Двенадцать месяцев ожидания, вторая детская, новая двойная кроватка и куча детских вещей — всё это было залито кровью, разодрано и загублено.
Джим с криком сел в постели. Его живот был плоский, перетянут эластичным бандажом; крови уже нигде не было, постель была чистая, во всём доме стояла звенящая тишина. В спальню влетел Эгмемон и бросился к нему:
— Что такое, ваша светлость? Что, мой миленький?
— Где мои дети? — со слезами спросил Джим, цепляясь за него.
— Известно где — в детской, — ответил Эгмемон.
— Они… не умерли? Они живы? — спрашивал Джим, еле шевеля трясущимися губами.
— Конечно, живы, ваша светлость, — успокаивал дворецкий. — Вы про двойняшек спрашиваете? Живёхоньки, наелись и только что уснули.
— Нет, ты меня обманываешь, — всхлипывал Джим. — Они умерли… Я видел кровь… Ручка… и головка…
— Да полно вам, ваша светлость! — воскликнул Эгмемон. — Это вам, наверно, приснилось. Живы и здоровы ваши детки, Фалдор их уже искупал, покормил и уложил. Толковый оказался парень, знает к деткам подход.
— Фалдор? Кто это? — пробормотал Джим, кусая пальцы.
— Этот самый специалист по детям, которого милорд выписал с Мантубы, — объяснил Эгмемон. — Он сегодня утром приехал и сразу взялся за дело. Я даже не ожидал, что он окажется таким толковым! Двойняшки у него даже не пискнули, когда он их купал, а Илидор к нему сразу прилип. Серино, правда, ещё немножко дичится, но и его он скоро приручит, я уверен.
— Я хочу их видеть, — сказал Джим. — Я пойду к ним!
— Нет, ваша светлость, доктор не велел вам вставать! — возразил Эгмемон. — Нельзя, мой хороший. Надо делать, как доктор говорит.
— Но я хочу увидеть моих детей! — воскликнул Джим. — Если они живы, я должен в этом убедиться!
— Ну ладно, ваша светлость, мы с Фалдором их вам принесём, — согласился Эгмемон. — Только не вставайте!
Дворецкий вышел из спальни, а Джим в мучительном ожидании кусал пальцы. Через минуту Эгмемон вернулся с умилённым выражением на лице, неся на руках светло-голубой атласный свёрток с белым кружевным верхом.
— Ты мой сладенький, мой ангелочек, — сказал он свёртку. Подходя к Джиму, он прошептал: — Только тихонько, не разбудите его, ваша светлость.
Из кипени кружев на Джима смотрело нечто круглое, розовощёкое, с пушистыми ресницами и приоткрытым румяным ротиком. Джим смотрел и не верил своим глазам. Это был самый настоящий живой малыш, тёплый, сладко спящий. Сердце Джима сжалось от нахлынувшей нежности и невыразимого, необъятного счастья, и он расплакался. Вытирая ему слёзы белой перчаткой, Эгмемон прошептал:
— Ну вот, видите… Живые мы, ещё как живые. Какие мы хорошие, сладенькие, просто чудо. Только от большой любви, скажу я вам, ваша светлость, рождаются такие красивые детки.
— А второй? — встрепенулся Джим. — Где второй?
— Сейчас, — сказал Эгмемон. — Его несёт Фалдор.
Портьера приоткрылась, и Джим увидел… ФАЛКОНА.
Это был не призрак, а живой Фалкон, но не в белом лётном костюме и с длинными волосами, каким Джим видел его в последний раз, а с короткой армейской стрижкой: на макушке его волосы торчали ёжиком, а виски и затылок были покрыты едва проступающей щетиной. Он был одет в синие облегающие брюки и чёрные сапоги на застёжках-липучках, а рукава его белой рубашки были закатаны до локтей, и он бережно прижимал к груди точно такой же светло-голубой свёрток с белыми кружевами. Подняв взгляд на Джима, он замер, как будто тоже узнал его.
— А вот и наш братик, — сказал Эгмемон. — Фалдор, ну, что ты встал столбом? Ваша светлость… Миленький мой, что с вами?
