После завтрака Эннкетин поехал с Эгмемоном в город. Он взял с собой все свои сбережения, которые он копил за годы службы: сумма, как он считал, у него накопилась приличная. Они приехали в огромную, чистую и белую клинику; Эгмемон спросил, где найти доктора Маасса, и ему назвали этаж и кабинет. Они поднялись на лифте с прозрачными стенками, прошли по светлому и чистому коридору с белым, зеркально блестящим полом, постучали в дверь, и их впустили в большой и светлый кабинет с окном во всю стену.
— Можно увидеть доктора Маасса? — спросил Эгмемон. — Мы от лорда Дитмара.
К ним вышел очень высокий альтерианец в белом костюме и белой обуви, наголо выбритый, с розово-бежевой татуировкой на черепе в виде изящного узора, с угольно-чёрными бровями и гипнотическими, поразительно светлыми голубыми глазами, обрамлёнными угольно-чёрными ресницами. Эннкетин не мог отвести глаз от его красивого лица, хотя знал, что неприлично пялиться на незнакомых людей.
— Я доктор Маасс, — сказал незнакомец с завораживающими глазами приятным, бархатным голосом. — Вы от милорда Дитмара?
— Так точно, — ответил Эгмемон.
— Милорд Дитмар просит сделать вам полную стерилизацию, Эннкетин, — сказал доктор Маасс. — Он пишет, что вы согласны. Это так?
Эннкетин кивнул. Язык его не слушался.
— А разговаривать вы умеете, друг мой? — с улыбкой спросил доктор Маасс, беря Эннкетина за руку своей рукой в тонкой белой перчатке.
— Да, — пробормотал тот.
— Ну, и славно. Вы понимаете, что такое полная стерилизация, Эннкетин? Мы удалим вам все репродуктивные органы, и у вас останется только два отверстия — мочеиспускательного канала и прямой кишки. И вы не сможете иметь детей.
Эннкетин кивнул. В горле у него встал ком.
— Вы проведёте у нас в общей сложности неделю, — продолжал доктор Маасс. — После операции вам около месяца нельзя будет поднимать тяжестей, другие физические нагрузки вам тоже придётся временно ограничить. А в целом операция на вашем здоровье никак не скажется. Оплату мы взимаем по факту выполнения операции, непосредственно перед вашей выпиской.
— У нас есть деньги, доктор, — заверил Эгмемон, доставая карточку.
— Это лучше положить в наш сейф на ответственное хранение, — сказал доктор Маасс. — Но сначала нужно подписать договор.
Эннкетину дали длиннющий договор на прозрачных листках, и он прочел его машинально: у него туманилось в глазах. Эгмемон тоже поинтересовался договором, задал доктору ещё пару вопросов, а потом сказал Эннкетину:
— Ну, прочитал? Подписывай.
— Вы со всем согласны? — спросил с улыбкой доктор Маасс.
Эннкетин кивнул и поставил подпись там, где ему указали. Договор унесли, а доктор сказал Эгмемону:
— Что ж, вы можете оставить его у нас. Через неделю он будет дома.
Эгмемон потрепал Эннкетина по плечу и сказал:
— Ну, приятель, счастливо оставаться. Как всё будет сделано — звони, я за тобой приеду.
Эгмемон ушёл, а Эннкетин остался в клинике. Он был растерян, подавлен, а глаза доктора Маасса повергали его в столбняк.
— Не волнуйтесь, всё будет хорошо, — сказал доктор, снова взяв его за руку.
Эннкетина отвели в чистую белую палату с кроватью и большим окном, на котором висели занавески приятного светло-зелёного цвета. Он принял ванну и переоделся в выданную ему длинную рубашку. Ему сказали, чтобы он отдыхал.
— А когда операция? — спросил он.
— Завтра утром, — ответили ему.
На протяжении того же дня ему делали разные анализы, очистили кишечник, а есть не давали. Потом пришёл доктор Маасс. Он присел на край его кровати и, глядя на него своими завораживающими глазами, сказал:
— Эннкетин, у меня для вас новость, которая может повлиять на то, состоится ваша операция или нет. Дело в том, что вы беременны. Срок — около четырёх недель. Вы знали об этом?
— Нет, — пробормотал Эннкетин, бледнея.
Это был ребёнок Обадио. Маленькое, ни в чём не повинное создание, которое, родившись, могло бы обнять Эннкетина за шею и назвать отцом. Маленький тёплый комочек жизни, единственное родное существо на свете. Из глаз Эннкетина покатились слёзы. Он закрыл лицо руками и затрясся.
— Эннкетин, вас не принуждают к этой операции? — спросил доктор Маасс серьёзно, кладя руки ему на плечи. — Вы можете отказаться, принуждать вас никто не имеет права, даже милорд Дитмар. Ещё не поздно, Эннкетин. Подумайте! Если мы делаем операцию, о перспективе стать родителем придётся забыть. Если же вы хотите оставить ребёнка, операцию делать нельзя. А если вас интересует моё личное мнение, то я за ребёнка. Впрочем, решать вам. Милорду Дитмару я об этом ещё не сообщал.
Эннкетин замотал головой, вытер слёзы.
— И не сообщайте! Я согласен на операцию. Я не хочу этого ребёнка.
— Скажите, почему вы решились на эту операцию? — спросил доктор Маасс. — Зачем она вам?
Эннкетин сказал:
— Чтобы быть рядом с тем, кого я люблю. Если по-другому невозможно, то пусть будет так, я готов.
— Вы осознаёте, чем вы жертвуете? — спросил доктор Маасс, заглядывая Эннкетину в глаза.
— Да, — сказал Эннкетин.
