— Мы проходим по старейшей части усыпальницы. Здесь, в этих саркофагах, покоятся Дитмары конца эры Эдео — начала эры Майо. Сама усыпальница, конечно, не такая старая, она была построена около тысячи лет назад, и останки Дитмаров были перенесены в неё из другой, древней гробницы, до нынешнего времени не сохранившейся… Верно ли я говорю, ваша светлость? — обратился Тангиус к лорду Дитмару.
Тот кивнул.
— Совершенно верно, Тангиус.
Из этого помещения они свернули в узкий и тёмный коридор, прошли по нему и свернули в помещение, очень похожее на предыдущее. И там стояли такие же саркофаги с табличками над ними. Здесь было так холодно, что дыхание превращалось в седой туман. Пройдя этот зал насквозь, они опять свернули в тёмный коридор и попали в следующий зал, в котором гробов уже не было, а были только гладко отшлифованные плиты на полу. На плитах были длинные тексты, а в изголовье каждой плиты стояла статуя.
— Здесь могилы устроены в полу, — пояснил Тангиус, по-прежнему обращаясь к Элихио. — На надгробиях можно прочесть биографии тех, кто под ними покоится. А это скульптурные портреты.
В следующих залах Элихио снова увидел гробы — прозрачные, герметически запаянные, сквозь стенки и крышки которых были видны забальзамированные покойники. Их сухие лица, зеленоватые и коричневатые, свидетельствовали о хорошей сохранности тел: они не были тронуты разложением. Со смесью любопытства и благоговейного страха Элихио шёл мимо прозрачных гробов с останками, а Тангиус его подбадривал своим вкрадчивым, слащаво-ласковым голосом:
— Ничего, ничего… Жутковато, конечно, но здешние обитатели никого не трогают, они не могут причинить никому вреда. Воздух, конечно, здесь тяжеловатый, застоявшийся, да ведь они им не пользуются, не так ли?
При этом с его мертвенного лица не сходила сладчайшая улыбка, отчего его острый нос вытягивался ещё дальше. Брови у него отсутствовали, а водянистые, непонятного блёклого цвета глаза поблёскивали, окружённые мохнатыми светлыми щёточками ресниц. Сквозь бледную кожу на черепе просвечивали голубые жилки. Глядя на тонкий серебристый обруч его диадемы, Элихио с содроганием думал: кто же по доброй воле согласился разделить с ним постель — с ним, похожим на восставшего мертвеца? Ходячий мертвец с ласковым голосом — бр-р, жуть! Неужели его кто-то целует и обнимает?
Между тем они попали в совершенно другой зал, пол, потолок и стены которого были отделаны чёрным мрамором, отшлифованным до зеркального состояния. Этот зал содержал семь криосаркофагов разных конструкций и дизайна, обнесённых узорчатой чёрной оградкой. Элихио, за время прохождения по всем залам гробницы начавший уже ощущать в своём теле сковывающий, мертвящий холод, закутался в плащ. Даже сквозь подошвы сапог он чувствовал, какой здесь ледяной пол.
— Замёрзли, сударь? — улыбнулся Тангиус. — Да, здесь холодно, так и должно быть. Когда сюда спускаешься, нужно потеплее одеваться.
Повернувшись к криосаркофагам, он обратился к одному из них:
— Милый господин Даллен, к вам пришли.
Отворив дверцу в оградке, он подошёл к дышащему холодом серебристому гробу с прозрачной крышкой, на внутренней поверхности которой поблёскивал иней, и поднял над его изголовьем светильник.
— Ах, что за прекрасное дитя спит здесь, — вздохнул он со слащавой печалью. — Какое несчастье, что мир больше не может любоваться твоей красотой!..
— Она в наших сердцах, — подал голос лорд Дитмар.
Откинув капюшон, он медленно подошёл к гробу, и стук его каблуков по мраморному полу гулко отдавался в пронизанном холодом сумраке траурного зала. Его фигура в плаще заслонила на мгновение светильник, поразив Элихио своей чернотой и размерами. Гробы поблёскивали, потревоженная светильником тьма отступила в углы, и было что-то жуткое и величественное в молчании этих стен. Каково это — лежать здесь в темноте и пронизывающем до самого сердца холоде?
Лорд Дитмар склонился над криосаркофагом и всмотрелся в лицо под его прозрачной крышкой. Он долго молчал, и Элихио не было видно его лица. Его руки в чёрных печатках лежали на крышке: одна — над головой Даллена, вторая — там, где под серебристой фольгой были сложены на груди руки. Голова лорда Дитмара была низко опущена, сутуловатая спина под чёрной тканью плаща была неподвижна. Он весь превратился в статую, олицетворявшую горе отца, потерявшего своего ребёнка. Потом он произнёс с тихой скорбью:
— Холодную же ты себе выбрал постель, дитя моё.
