— Не будет этого! — в ужасе воскликнула Мира. — Я не даю своего благословления на это!
— Да кому оно нужно, ваше благословление? — демонически рассмеялся Федор. — Даже отец был мне не указ. Так в сейчас он весит на столбе, оттого что посмел отказать мне в этой просьбе! А я столько просил его, умолял. На коленях перед ним ползал, чтобы он отдал мне Светославу. Так нет, не пожалел он меня, и теперь с ним покончено. Я и с тобой покончу, наглая плебейка, если будешь стоять на моем пути. Понятно тебе?
Услышав его страшные слова, Мирослава ощутила, как ее сердце зашлось в бешеном стуке от несправедливости и ужаса. В следующий миг молодая женщина начала оседать. Слава дико вскрикнула и заверещала:
— Федор, ей плохо! Пусти!
Увидев, что мачеха действительно закатила глаза и осела на пол, Артемьев все же сжалился и отпустил девушку. Слава подбежала к матери и, придержав, осторожно оперла ее о стену. Мира, сидя на полу, обратила любящий взор на дочь и прошептала:
— Малышка, не могу больше бороться. Сердце мое разрывается от боли и муки. Не могу. Прости меня, милая… Ты должна бороться с этой поры сама…
— Матушка, — пролепетала девушка, глотая горькие слезы.
Мира на миг прикрыла глаза и болезненно выдохнула:
— Не уберегла я тебя, как было велено мне…
— Матушка, я помогу вам, — глотая слезы, шептала над ней Слава.
— Не сможешь, милая. Мое сердце вот-вот разорвется, я знаю это, — сказала Мира, из последних сил приподнялась и, устремив горящий взор на дочь, очень тихо, чтобы Федор не услышал, прошептала: — Выслушай меня… Ты должна поехать в Архангельск. Там недалеко от царского красного терема есть заброшенный дом с синими ставнями… в нем живет ведающая матушка… скажи ей, что ты приехала к Лучезару от Миры… она поможет тебе, — Мирослава чуть перевела дух и уже громче добавила: — Ты поняла меня, доченька? Отправляйся в Архангельск, благословляю тебя на то…
Федор, отчетливо расслышав последние слова мачехи, вмиг приблизился и, схватив Славу в охапку, оттащил девушку от умирающей женщины и яростно завопил:
— Какой еще Архангельск?! Никуда ты не поедешь! Мой женой будешь, я сказал!
Мира несчастно простонала, протягивая к дочери руку. Вдруг Артемьева безжизненно отвалилась к стене. Слава увидела, как из тела матушки начала вылетать душа. Дико вскрикнув, девушка неистово забилась в руках Федора, крича:
— Пусти! Слышишь, пусти! Умирает она!
— И поделом ей! — жестоко прорычал Федор, таща ее по коридору прочь.
Ноги Славы болтались в воздухе, и она изо всех сил пыталась вырваться из рук Артемьева, чтобы броситься к умирающей матери.
— Отпусти! Я хочу к ней! — кричала в истерике Слава.
— Никуда не пойдешь. А раз не слушаешься меня, так сидеть тебе под запором!
Федор дотащил брыкающуюся девушку до ее горницы и бросил на кровать. Слава, плачущая, ошалевшая от всего, лихорадочно выпалила ему прямо в лицо:
— Не стану я твоей! Слышишь, Федор?!
— Это мы еще посмотрим! — с угрозой прошипел он и вышел прочь из горницы, предварительно заперев дверь и вытащив из замка ключ.
Восстание продолжалось трое суток. Каждый день к бунтующим присоединялись все новые люди. Зарево горящих дворов было видно на несколько верст. Восставшие стрельцы, на сторону которых перешла большая часть бедных горожан, безнаказанно вершили самосуд и управляли всем в городе. Почти все приближенные воеводы Ржевского попали под расправу разъяренного люда. Улицы, дворы, площади Астрахани были наполнены запахами горящего дерева и крови. Федор, который являлся одним из самых ярых зачинщиков бунта, оказался нынче в чести. Дом и усадьбу отца его более не трогали, хотя восставшие продолжали грабить дома купцов, чиновников и дворян. Жгли их усадьбы и безжалостно расправлялись с хозяевами.
Небольшая уютная горница освещалась тусклым светом единственной плачущей воском свечи. Слава, зябко кутаясь от вечерней прохлады в расписной платок, с тоской смотрела на далекие мерцающие звезды. Уже два дня она была пленницей в собственной спальне. Теперь Федор запирал ее горницу на ключ, который носил на своем поясе, а внизу под окнами постоянно караулил один из мужиков, чтобы девушка не могла сбежать через окно. Вчера схоронили ее матушку. Лишь на эти краткие два часа Федор позволил ей выйти из своей комнаты, чтобы она могла проститься с Мирославой.
