На этой лужайке в тени чинар я понял разницу между дракой и тренировкой: драки уничтожали, в то время как тренировки улучшали мастерство. Тренировка оказалась не просто чередованием ударов и защит, на ней приходило понимание, что нужно улучшить. Так, вместе с Бахой, я поборол робость и полюбил быстро думать и мгновенно принимать решения во время боя. Мои страхи пред драками улетучились. Я полюбил это так, как любят игру. Я дрался с Бахой вовсе не для того, чтобы побеждать. Мы вместе готовились к чему-то большему. Несмотря на атлетическое сложение и неординарные способности, Баха никогда не стремился доказать свое превосходство и оставил за мной полное и неоспоримое право на лидерство.
Очевидно, что я и сын виноторговца подружились.
Его семья была родом из столицы виноделов, города Шираза, а как известно, все ширазцы имеют слабость к поэзии. Троюродный дядя Бахи занимался, как и его отец, продажей лучшего сухого в Мавераннахре. Тут придется поверить мне на слово, ведь в ту эпоху я был слишком юн и неискушен, чтобы судить. Дядя держал на базаре Самарканда дукан10, который со временем превратился в поэтический клуб, где устраивались состязания известных поэтов, а за талантливое стихотворение угощали отменным белым вином.
– Вчера я видел там одного поэта ширазца, – однажды сказал мне Баха, – так вот, когда я похвастался ему, что знаком с принцем Джахангиром, он ответил, что знал твою мать…
Я навострил уши.
Мы сговорились, что Баха познакомит меня с ширазцем. На следующий день, удрав из дворца через тайный выход, я встретился на базаре с Бахой, который провел меня в дукан поэтов дяди.
От торговцев на базаре я слышал поговорку, что «если караван подходит к Самарканду, то куда бы он ни направлялся, пройдена уже половина пути». Утопающий в садах Самарканд стоял на пересечении караванных путей, образующих Великий Шелковый. Большая Хорасанская дорога вела из Багдада на восток, к подножию Великой Китайской стены и убегала еще дальше, вплоть до города подвесных мостов Чань-ань. По ней из Поднебесной базарные закрома пополнялись шелками, алмазами, рубинами и загадочными золотыми персиками величиной с гусиное яйцо. Другая половина Шелкового Пути уходила через Герат и Бухару на север. Оттуда привозили шерсть, кожу и даже самые дорогие меха на свете: белку и серый горностай. Караваны, пришедшие с юга, с берегов Ганга, доставляли мускатный цвет, корицу и манну, а также волшебные предметы, дарящие мудрость или богатство. Из Дамаска – лучшие клинки в Девяти Мирах, одежду и стекло. Самаркандцы же продавали не только абрикосы с приторным орешком вместо косточки, айву необычной сладости, огромные дыни и арбузы величиной с конскую голову, тафту11 и драгоценный креп12 из квартала златошвеев, но и, конечно, заколдованные камни со знаменитой летающей горы Чупан-Ата. На этих торговых трактах, на расстоянии одного дня пути друг от друга, расположилось более десяти тысяч странноприютных домов, караван-сараев или рабатов. Отец поощрял торговлю, чтобы сделать любимый им город самой благородной из столиц.
После степенной тишины Голубого дворца, прикрытый куполом базар напоминал бурлящий котел. К нему сходились шесть широких улиц, на каждой из которых жили своей жизнью еще несколько базаров, различавшихся по видам продаваемых товаров. Улицы эти вели к шести воротам в городских стенах и упирались в них. Дальше город окружал толстый земляной вал и глубокий ров. Самарканд представлял собой пестрый клокочущий источник диаметром в сто пятьдесят танабов13 посреди окружающей его безмолвной серой пустыни, неслышно наступающей на поселение.
Мальчишки-носильщики сновали тут и там, готовые поднести покупки. Торговцы спорили до хрипоты, ругали товар конкурентов, стараясь тем самым привлечь внимание к себе. Они протирали овощи и фрукты от городской пыли, а закутанные в покрывала старухи продавали мягкий сыр. Аромат от лавок со сладостями, на которых находились распаленные жарой сушеные фрукты и тающая медовая халва, сводил меня с ума. Поэты же, желающие укрыться от полуденного зноя, собирались в дуканах, за прикрытыми плотными шторами дверями.
Затаив дыханье, вслед за Бахой, я протиснулся в помещение. Потрясенный непринужденной атмосферой дукана, я прислушивался к разгоряченным вином и рифмами мужчинам, старался никого не задеть, чтобы не помешать спорящим.
Жестикулируя, они страстно декламировали свои сочинения: персидские газели14, поэмы, состоящие не более чем из двенадцати двустиший-бейтов, а после жарко разбирали по косточкам прочитанное. С серьезными лицами спорили они про науку о приемах украшения речи, про учение о рифмах, а также рассуждали о законах поэзии. Поэт сменялся поэтом, над одним смеялись, другого превозносили.
Затаив дыхание, я вслушивался в строки, уносящие мои мечты в неведомые просторы воображения. Одновременно стихи рассказывали о сладости вина и непостижимости мира, о мистических переживаниях и бедности странствующих поэтов.
