Анна пошла к выходу. Уже в дверях обернулась.
— В моей светлице не прибирайся.
Убедившись, что Анна ушла, Палашка облегченно вздохнула. Последнее время барыня была сурова и раздражительна без повода. Жаль, что в светлице прибраться не велено. Палашке самой было интересно наводить порядок среди чУдных вещиц, которых было у барыни в избытке. Красивое зеркальце в резной серебряной оправе. Изящные баночки с белилами, румянами и чернью. Тут же стояли сундуки с одеждой. Палашка иногда раскладывала многочисленные рубахи, сарафаны, шубейки, душегрейки и перелинки. Парча, бархат, меха. Но особенно Палашке нравилась одна рубаха. Тонкая, прозрачная и почти невесомая. Ткань ее нежно скользила по коже, приятно щекотала кончики пальцев, так и норовя выскользнуть из рук. Палашка мечтательно закрыла глаза. Вот бы ее надеть! Эх!
Тут Палашка услышала какой-то шум на дворе. Прильнула к окошку. Барыня распекала бабку Машу. Та стояла, согнувшись в поклоне, а потом и вообще бухнулась на колени. Анна гневно топнула ножкой и заспешила в сторону амбаров. Бабка тяжело поднялась и засеменила за ней. Палашка посмотрела вслед уходящей барыни, отошла от окна, бросила взгляд на закрытую дверь барской светлицы. Потом, решившись, быстро подошла к двери и, еще воровато оглядевшись, нырнула внутрь.
Зашла — и обмерла. Внутри был полумрак. Окошко было задернуто занавесками. Но даже в полутьме в глаза Палашки бросился натуральный балаган, который царил в светлице. Пробравшись через кучи валявшейся на полу одежды, Палашка отдернула одну из занавесей. Окно было открыто. Палашка начала его закрывать, как увидела что-то темное на недавно побеленной раме. Провела пальцем, понесла палец к глазам и замерла. Палец был в крови. Палашка огляделась, ничего еще не понимая. Трава под окном была примята и утоптана. Узкая, но заметная стежка уходила вглубь сада. Предчувствуя неладное, Палашка снова отворила окно, как было до этого. Свежий ветер, принесенный сквозняком, бросил ей волосы на глаза. Она быстро убрала их. Потом молча, стараясь не шуметь, отодвинулась было от окна. На подоконнике ей на глаза попался небольшой отпечаток. Маленький, похожий на след детской ладошки. Уже потемневший, смазанный и нечеткий.
И вот тут Палашке стало по-настоящему страшно. Ей немедля вспомнился давешний разговор с теткой Глашей о пропавшей недавно дочке соседки. О малом с хутора, которого уже неделю никто не видел. Губы девки затряслись, на глазах тут же навернулись слезы, но Палашка быстро взяла себя в руки. Нужно было уйти. Быстро и незаметно. Сейчас же. Она снова двинулась к окну, но от вида кровавых следов ее замутило. Одна мысль, что она снова коснется испачканного кровью подоконника, приводила ее в ужас. Стараясь не шуметь, она снова пошла к двери. Высунула голову в спальню. Никого. Вышла. Аккуратно прикрыла дверь в светлицу. Облегченно выдохнула.
— А я тебе разве не говорила, что в светлице убираться не нужно?
Анна чеканила слова, звеневшие от холодной ярости.
Объятая ужасом, девка смотрела широко распахнутыми глазами на быстро приближающуюся к ней Анну. Палашка сорвала с себя оцепенение, рванула только что ею же самой закрытую дверь, но Анна навалилась на нее сзади. Она просто впечатала девку своим телом, не давая пошевелиться. Рывком за волосы задрала ей голову назад. Другой рукой хотела зажать ей рот, но Палашка смогла оттолкнуться руками от двери, сбрасывая с себя упырицу, и заорала. Во весь голос, что есть мочи, срывая горло:
— Убиваю-ю-ю-ю-ють!!!
Крик ее, эхом разнеся по дому, вырвался во двор.
Палашка рванулась к выходу из спальни, проскочила по коридору к сеням, но тут Анна, как коршун зайца, ударила ее в спину и сбила с ног. Палашка попробовала вывернуться из-под нее. Ей это почти уже удалось, но тут острые клыки пронзили шею. Девка ойкнула, пару раз дернула руками.
— Убили… — чуть слышно прошептала вмиг посеревшими губами.
Анна посмотрела по сторонам. Первое, самое яркое возбуждение, вызванное свежей кровью Палашки, прошло. Ее тело все еще вибрировало от яростного упоения. Чувствовать, как кровь уходит из жертвы, наполняя животворящим горячим огнем, было сладко. Под ногами лежала мертвая дворовая. Ее обескровленное, восковое лицо казалось одновременно знакомым и чужим. Анна сыто усмехнулась. Она забрала жизнь легко и просто. Как растирают в пальцах в пыль сухие прошлогодние листья.
Когда пламя бешенства поутихло, Анну охватило беспокойство. В доме было тихо. Ни звука. Но Анна понимала, что так долго продолжаться не может. Словно в ответ на ее мысли со двора послышались голоса. Крестьяне, которые ей когда-то служили, теперь на все лады проклинали ее. Они жаждали мщения, но даже на расстоянии, сквозь толстые бревенчатые стены, Анна чувствовала их страх. Она снова усмехнулась. Хищно и недобро. Они боялись ее. Анна сдвинулась наконец с места и подошла к окну. Ее заметили. Тут же, разом, как по команде, все притихли. Тишина. Злые, но испуганные лица. Их праведный гнев был полон страха. Анна отошла от окна. И тут же за стенами усадьбы толпа взорвалась криками.
