Баба слушала слова напева и с неприкрытой ненавистью смотрела на Настю.
— Да тварь! Пела, чтобы ты сдохла, как вся семейка твоя… и мать твоя, сука… отбила у меня Ваську… Сука! Сука!
— Так это ты мамку с татенькой извела…
Настя не произнесла эти слова — она буквально их прошипела. Даже пригнулась, изогнулась всем телом, когда их произносила. Ненависть, боль, злоба, жалость к себе и умершим родителям затопили ее. Как к родителям? Татенька же жив? Мама… Мамочка… Она же тоже жива! Но тут вид улыбающейся упырицы затмил благостные образы прошлого. Нет у нее матери. Извели ее, околдовали! И тогда чужие, полные горькой обиды, настоящей боли и безнадежного отчаяния воспоминания затопили сознание Насти. Слились с ее собственными в один неразрывный клубок.
— А вот эту песенку знаешь?
Баба молча смотрела на Настю. Потом с места бросилась к выходу. Резко остановилась, да так, что чуть не упала. Настя, сама плохо соображая как, заступила бабе дорогу. Да не просто так. В руках она сжимала отполированный обух топора. Того самого, что лежал сразу за порогом, с заржавленным, щербленным лезвием.
Настя сделала шаг вперед. Она стала чуть сбоку от низкой входной двери. Та мерно, чуть слышно поскрипывала, раскачиваемая почти незаметным сквозняком.
— Баю-бай, баю-бай,
Хоть сейчас усыпай,
Неохота усылать,
Хоть сейчас умирай!
В выцветших глазах бабы появился страх. Он придал им жизнь, и впервые за все время взгляд Прасковьи стал живым, человеческим. Черты ее лица дрогнули, уголки губ согнулись. Из горла вырвался то ли плач, то ли стон. Она упала на колени перед Настей. Но та не остановилась и продолжила, чуть слышно шептать слова смертной колыбельной:
— Тятька сделает гробок
Из осиновых досок.
Баба уронила голову и согнулась в низком поклоне. Зашлась с рыданием, так что затряслись высохшие лопатки под рваным платьем.
— Прости, прости меня, Марфочка… прости-и-и-и… бабу глупую…
Настя чуть отошла от нее в сторону. Так, чтобы руки Прасковьи не могли коснуться ее босых ног.
— На погост увезем
И земелькой затрясем.
Грядку луку насадим,
Станем перышка щипать,
Станем тетку поминать…
— Бесы, бесы меня попутали, — Прасковья подняла голову, — это все Михай. Он все… не прокормим, рот лишний, обуза. Он гад такой…
Настя остановилась. На лице стоящей на коленях бабы появилась надежда. Слезы оставили на ее грязном лице две большие полоски, идущие от глаз к подбородку. От этого лицо бабы стало похоже на скоморошью маску. По спине Насти пробежал холодок. Ладошки вмиг вспотели. Отполированный обух заскользил в руках. Настя вытерла одну руку о подол сарафана, потом другую. Перехватила поудобнее топор. Злость стала проходить. А вместе с ней и уверенность. Прасковья, по-прежнему стоящая на коленях, встрепенулась. Выражение ее глаз поменялось. На смену раскаянию и робкой надежде снова появилась ненависть. Лютая. Она еще пряталась под личиной робкой улыбки, но Настя это уже заметила. И когда баба с диким криком бросилась на нее, ее руки не дрогнули, занося топор для удара!
С пропажей Насти и с бесконечным отсутствием Силина жизнь в большом усадебном доме в Ёгне замерла. Анна вставала поздно, далеко за полдень. Долго ходила неприбранная, в длинной простой рубахе по пустым покоям барской половины. Бледная, сильно похудевшая. Как перешептывалась дворня: встретишь такую ночью — умрешь со страху. После шатаний по дому наскоро ела одна в большой горнице и запиралась в своей светлице. И так день за днем.
На службы в церковь, к исповеди и причастию Анна не ходила. Отец Борис пару раз сам заезжал в Ёгну, но барыня его ни разу не приняла. Сказалась больной. На Медовый Спас в церковь опять не пошла, хотя, на диво всем, встала довольно рано. Велела прибраться, как будто ждала гостей. Палашка, служанка Анны, взбила подушки и поставила их на кровати. Потом еще раз поправила и разгладила покрывало.
— А барин точно скоро возвернется?
Анна перестала расчесывать волосы и удивленно поглядела на нее.
— Откуда?
— Вчерась Антип, холоп боевой барина нашего, воротился. Барин его назад отослал. Этот-то Антип, все говорят, кусты загадил… животом мается, вот барин и приказал ему возвернуться. А жена того Антипа…
— Палашка, — голос Анны звучал жестко, — с чего ты, дура, взяла, что барин вернется?
— Ой, а я-то думала, вы его встречать готовитесь, — Палашка испуганно заморгала, — Антип сказывал, что разбойники эти и нехристьи снова в наших местах объявились. Барин воев сбирает с поисков Настеньки. Всем велел, чтобы в Ёгну шли. Ну и Антип слышал, что барин сам тоже того… домой хочет возвернуться. Я думала, весточку вам дал…
Палашка замолчала. Анна замерла с гребнем в руке.
— Так, Палашка. Думала она! Ты не думай. Тут вот прибери. Потом бабе Маше скажи, чтобы солений принесли и гуся чтобы запекла к ужину. И борщу пусть наварит… посытнее, — Анна перестала говорить, бросила взгляд на Палашку, махнула рукой, — я сама схожу.
Но Палашка уже бросилась к двери.
— Ты куда?
Девка растерянно обернулась на Анну.
— А-а-а… — она согнулась в поклоне, — ой, не дослушала.
— Дура! Здесь все убери.
