— Опять твои книги. И что же мне теперь делать? Попытаться отучить папу от опиума? Я прикажу слугам не потакать ему, но он найдет другие источники и обозлится на меня. Что делать? — повторяет она раздраженно.
Камиль вспоминает Сибил и ее отца. Что, если поговорить с ней о своем папе? Почему бы и нет? Он вновь смотрит на сестру и хочет утешить ее. В детстве ему это удавалось. Как они поладят с Сибил? Два огня, две льдинки. Он наклоняется вперед и прикладывает указательный палец к ее лбу, словно стараясь стереть хмурое выражение лица. Какое-то время Фарида все еще напряженно молчит, затем начинает плакать.
— Не плачь, душа моя. — Камиль садится рядом с сестрой и обнимает ее, пока она не успокаивается. Потом вынимает из кармана носовой платок и протягивает ей.
Он сам расстроился и, дабы успокоиться, начинает перебирать четки.
— У папы можно отнять опиум, но ему станет только хуже. И весь его гнев обрушится на тебя.
— Но что же предпринять? Так больше не может продолжаться. Он умрет от истощения.
Некоторое время они сидят молча.
— А если попробовать разбавлять опиум, пока он не отвыкнет? — Фарида выпрямляется. В глазах все еще стоят слезы. Однако эта мысль явно взволновала ее. — Да-да. Именно так нам надо действовать. Думаешь, он заметит? Но мы будем делать все постепенно. Слуги помогут нам.
— Не знаю, Фарида. — Камиль берет ее за руку. — Он, наверное, заметит изменения в составе опиума. И не уверен, удастся ли его разбавить. Надо почитать литературу на эту тему. А пока попробуй сократить количество наркотика. Следи, чтобы слуги больше не приносили эту отраву. Приготовь малышек к неприятностям. Отец может накинуться и на них.
— Я могу послать детей к матери Хусейна. — Голос Фариды срывается, и она снова начинает плакать.
— Ты не очень ладишь со свекровью, Фарида. Пусть девочки пока побудут здесь. Только не подпускай их к отцу, если он начнет скандалить. Дом-то велик.
— Да, братик. Именно так я и поступлю, — говорит она с большей уверенностью в голосе. — Спасибо. Ты всегда знаешь, что надо делать.
«Тебе придется иметь дело с последствиями, если я ошибаюсь», — думает Камиль, но ничего не говорит сестре.
Когда мне исполнилось девятнадцать, папа решил, что я должна вернуться в Нишанташ с ним и тетей Хусну. Он хотел приобщить меня к цивилизации. Я отлично помню его разговор с мамой.
— Хватит Янан бездельничать, сидеть на подушках и есть медовый лукум. Ты и твой брат забиваете ей голову всякой чепухой. Ничего не имею против поэзии, но что она знает о домашнем хозяйстве или поведении в светском обществе? Кому нужна жена, воспитанная в волчьей стае?
Мы с Виолеттой переглянулись. Мы притаились на корточках за кустом рододендрона под решетчатыми окнами гостиной. Грубость отца просто бесила меня. Откуда ему знать, что происходило в Шамейри, если он не посещал наш дом уже более года? Сердитые слова, долетающие из окна, больно ранили меня. Хотела встать и убежать, однако Виолетта удержала меня. Слышала, как тихо плачет мама. Она должна спорить с отцом и бороться за меня, однако этого не происходило. Я вся дрожала, сидя под роскошными цветами, пока не услышала стук колес отъезжающего экипажа отца. В ту ночь Виолетта никак не могла успокоить меня и наконец до боли сжала в объятиях. На следующее утро я обнаружила на руке пять круглых синяков цвета сливы.
В день отъезда мама избегала смотреть на меня, хотя я провела какое-то время на ковре у ее ног, держась руками за край халата. Она сидела на диване, закутавшись в соболье манто. Я опустилась на колени и поцеловала ей руку, а потом в знак почтения прижала ее ко лбу. У нее была легкая, почти бестелесная рука. Я напрягала ум в поисках волшебных слов, которые смогли бы вывести ее из транса и соединить со мной той темно-красной нитью, которая когда-то в раннем детстве вела от запястья мамы к моей талии и опутывала ее. Я хотела, чтобы эта нить соединяла меня с мамой, где бы я ни находилась. Прикоснувшись к ней, чувствовала бы, как бьется родное сердце, и слышала те колыбельные, которые она пела мне. А потом приехала тетя Хусну.
Я стала заверять маму, что со мной все будет хорошо, я буду писать и навещать ее. Однако, похоже, она не слышала меня.
— Прощай, мама. Да хранит тебя Аллах.
Она повернулась в сторону золотистого света, струящегося в комнату из сада. Я заметила, как тень легла на ее лицо, однако слез в глазах не было.
Прижала полу ее халата к губам. Ткань казалась почти черной на ярком фоне подушек. Вставая, провела пальцами по атласу. Направилась к двери, все еще ощущая на руке его прохладу.
Виолетта поджидала меня с упакованными узлами и деревянными сундуками. Мы не стали брать с собой много одежды. В моем сундуке лежали книги. Дядюшка Исмаил накануне вызвал меня в свой кабинет и вручил мои любимые тома. В свете лампы отчетливо обозначились все складки его лица. Он выглядел усталым.
