Улеб глянул на князя с мольбой.
— Дозволишь, великий, моему побратиму оставить войско на время?
— Я булгарину не указ, — ответил Святослав. — Запросил бы, скажем, Боримко — гридям нельзя отлучаться в такой час.
— Ах, княжич, — только и вздохнул Боримко.
— Чу, матушка сюда идёт, — молвил князь. — Ну-ка в гридницу! Пируйте себе и ждите нас! Все долой! Кроме Улеба.
Нехотя удалился Боримко вслед за стражниками.
Комнату уже заполняла пёстрая свита Ольги. Сама она, седая, в тёмном одеянии, как монахиня, вошла, постукивая клюкой. Девки живо подставили ей скамеечку, набросали подушек — села. Дряхлый священник Григорий стал по один бок от неё, а телохранитель Гуда, точно старый медведь, по другой.
— Звал меня, дитятко?
— Не жури, матушка, что обеспокоил. — Святослав склонил колено и поцеловал её руки. — Не знаю, зачем и позвал. Видишь ли, тут случилася встреча. Ты ведь любишь глядеть, коли что случается. А уж всё позади.
— Не сержусь, — прошептала. — Кто ж кого повстречал?
— Да вот богатырь из уличей и Боримко наш случайно сошлись под твоей кровлей после различных лет.
Улеб выступил из притенённого угла к светильнику. Княжич опустил руку на его плечо, подвёл ближе к скамейке, где восседала княгиня, продолжал:
— Осчастливил его твой дом, матушка. Все считали его погибшим, а он, вот он, воскрес, что твой бог!
Ольга вдруг улыбнулась Улебу и сказала:
— Вот ты где, сокол. Сам прилетел. А я уж Гуду загоняла: разыщи да разыщи того отрока, что Претича надоумил. Ты чего, гордец, от моей награды схоронился?
— Богатырь и тебе знаком? — удивился Святослав. — Что он ещё натворил? Меня, князя, в грязищу сшиб на гулянье, а тебе, матушка, чем услужил?
— Не одной мне, всему Киеву. Ловко бился с печенегами на стане, да ещё ловчей обхитрил их и заставил Претича пошевеливаться. Смелый отрок. Я запомнила его имя. Как не запомнить, коли оно у него, как и у непутёвого твоего братца.
Святослав легонько толкнул Улеба локтем, и тот догадался наклониться и почтительно чмокнуть протянутую руку Ольги. Ощутил под губами холодные, тяжко пульсирующие жилки под дряблой кожицей.
— Где таился всё это время? — спросила она.
— Приспособился в Оболонье у мастеровых людей, — отвечал Улеб.
— А чернавка твоя где? как её, дружку-певунью… Фия, Фика… нет, нет…
— Кифа, — подсказал он. — Она, мати, со мной.
— Тут, в тереме?
— В пригородне. Меня дожидается на дворе у скудельника, где столуемся.
Ольга глянула на сына, Святослав — на её молодых боярок, крикнул:
— Ну-ка, девки, бегом! Пусть Иванко! Живо!
Посыпались из комнаты, как горох из пригоршни, крича уже с порога:
— Иванко! Иванко-о!
Улеб смущённо пожал плечами: для чего, мол, весь этот сыр-бор. Дескать, чудной народ в княжьем роду, и зачем только шум поднимают, если ни он, ни Кифа в ласке их не нуждаются. Однако смолчал, не осмелился отказом задеть хозяев Красного двора, тем более, что не почуял себе унижения.
Между тем княгиня обратилась к сыну:
— Оставь его в Киеве вместо Претича.
— Невозможно, матушка, — отвечал Святослав, — он уйдёт со мной на Дунай. Претич же научен, а огузы больше не сунутся.
Улеб встрепенулся.
— Нет, княжич, — возразил он, — я с дружиной не могу. У меня своя забота. Ты обещал не неволить.
— Успокойся, — сказал Святослав, — тебе не запрещаю искать сестрицу. Ты намерен взять в напарники Велко, а где он? В Переяславце. Вот нам и по пути туда. И с девой-то своей будешь, считай, до самого Пересеченя. Там Боримко свезёт её в Радогощ и догонит нас. Я всё помню.
— Спасибо тебе, — кивнул Улеб.
— Ну и ладно, — молвила Ольга и поднялась, — пойду я. И тебя, сын, заждались небось твои нехристи. Слышь, как горло-то дерут да посудой грохочут внизу. А отрока этого одари. Отдай ему, что ли, двух-трёх полонённых огузов, пускай поставят ему дом на Днестре. Он ведь, сказывала я тебе, наквасил их в захапе множество. Его добыча по праву.
— Ничего мне не надо, — сказал Улеб, — не желаю их видеть. Сам срублю избу для жёнки, не маленький.
— Будет, будет ершиться-то, — громыхнул Святослав, — совсем, гляжу, распоясался! Нет так нет, а гордынею не размахивай.
Простучала клюка Ольги и затихла. Удалилась и свита её. Княжич с Улебом тоже ушли. С новой силой грянуло пиршество в верхних покоях.
Обильное пламя факелов освещало на внешних тесовых подпорках гирлянды цветов и подвесные охапки благовонных трав: чабреца, девясила, тимьяна, выхватывало из сумрака белые стены, бросало пляшущие отблески на плоский лоснящийся деревянный лик Перуна, и от этого казалось, будто идолище подмигивало и гримасничало, поощряя окружающее веселье.
Улеб внезапно остановился и молвил:
— Покажи мне огузов.
— Ага! Всё же любишь подарки!
— Мне они не нужны, — сказал Улеб, — покажи только. Что-то стало охота. Уважь прихоть.
— Пойдём. — Князь кликнул слуг: — Эй, кто-нибудь! — И, когда те подбежали, направился в глубь двора впереди всей ватаги.
