Шёл человек среди кромешной тьмы уснувшего леса, и думы у него были такие же бездонные и жуткие, как омут, оставшийся за спиной, и как беспросветно-тёмный лес впереди на склоне холма, у подножия которого он находился. И не было в этой темени просвета — даже отливающий теплом, живым золотом диск луны не разгонял, а словно бы сгущал её.
Человек незряче обходил что-то на чёрном своём пути, через что-то, наткнувшись, перешагивал, продирался сквозь сплетения веток и коряг, хватавших его за одежду. Звёзды стали меркнуть на сером предутреннем небе, и не одно междухолмье прошёл человек, пока перед ним, как-то вдруг разом, не открылась лесная поляна.
Человек озадаченно остановился на краю её, у подножия пологого холма. Но не сама нежданно явившаяся просторная поляна, не этот, голый среди леса, холм удивил человека. Его заставил остановиться вставший на холме полуразрушенный частокол какого-то неведомого городища. Человек, насторожившись, укрылся за толстый ствол дуба. «Что за поселение? — подумал он. — Какие тут люди? Чьи они? Может, бежавшие от крещения русичи, которые держатся и поныне старого закона и молятся деревянным истуканам?» За частоколом не видно было ни теремов, ни крыш изб, и это ещё более встревожило человека.
Чутко слушал тишину сонной и по краям затенённой деревьями поляны и странного города. «Люди спят — пусть так, — думал человек, — но почему не лают собаки? Почему по рани не поднимается дым из дымников? Ведь должны же люди зажечь с солнцем очаг в жилище?»
И вдруг почудилось: огоньки мелькнули в проёме разрушенного частокола. Мигнут — и исчезнут, вновь мигнут, будто перебегая, и опять канут во тьму. Твёрже шершавой дубовой коры стала кожа на спине, и голову вдруг сковало, а ведь шёл и согрелся ходьбой изрядно! Что за огни мелькают в странном городе? Может, глаза светятся звериные? Или то злые навы в тёмном лесу жертву себе ищут?
Могута — а это был он — хотел было назад податься, снова в лес, да покалеченная нога подкосилась от усталости. И ещё устыдился своего страха перед навами.
— Крест на себя наложу да богу молитву прочту, так навы меня и не тронут, — успокоил себя Могута. И так и сделал. От молитвы ли, а может, и от далёкого луча восходящего солнца, но посветлело над поляной. И рыскающие тревожные огоньки погасли за полуистлевшим частоколом на невысоком валу странного города.
Когда тени деревьев у восточного края поляны сползли с вершины холма, а яркие лучи солнца высветили двурукий от одного корня тополь над пустым городищем и пригрели брошенные землянки, словно выросшие из отступившего мрака, только тогда осмелился Могута выйти из своего укрытия и, опираясь на палку, взобрался на заросший чертополохом вал городища.
За спиной птицы пересвистывались, радуясь утру и солнцу, а здесь, внутри городища, безмятежно синел сплошной ковёр васильков. И на этот лесной рай бесстрастно смотрели пустыми глазницами там и сям разбросанные по голубому ковру черепа, выбеленные дождями и солнцем.
— Повымерли все, должно, — проговорил Могута, склонился к траве, палкой осторожно шевельнул звонкий череп и тут же отпрянул испуганно. — Не вымерли — побиты! — Лоб черепа пересекал глубокий продолговатый след меча. Потом Могута пошарил взглядом по бурьяну внимательнее и увидел ржавое, совсем истлевшее копьё, рядом пустой шелом, тоже ржавый.
— Может, и мне какое-то оружие сыщется, — Могута распрямил спину, осмотрел городище с вала. Невелико было селение древних русичей, десятка два землянок, и всё по кругу, тыльной стороной к валу, а дверями к общему дворищу, где высился от корня раздвоенный великан тополь — каждый ствол едва ли руками охватить!
У южного края городища Могута приметил землянку с полуоторванной дверью, крыша без дымника, но цела, не обрушилась.
— Знать, добрую матицу положил когда-то русич, возводя себе жилище. Если до вечера поработать, жильё и мне служить станет славно! И никто здесь не сыщет меня, бежавшего от суда, — так говорил Могута, обходя землянку со всех сторон, приминая цветы и бурьян. — Да и праведным ли судом хотел судить меня ненавистник Чудин? Меня ли прозывать разбойником теперь? А может, тех, кто сам поступает как тать? И нутром своим стократ хуже печенегов? — Могута говорил резко, словно всё ещё стоял перед Чудином и посадником и защищал себя перед людьми Белгорода.
— Простите меня, чуры потухшего очага, — Могута руками и коленями опустился в цветущий перед землянкой клевер, против раскрытой двери, не смея ещё ступить через порог. — Чужой я вам, и вы мне чужие, не родной крови мы. Но русич я, и нет мне на земле иного пристанища, как это людьми забытое старое городище. А вам кто другой зажжёт огонь в потухшем очаге? Погиб род ваш в сече на стенах, и здесь вот, у самого порога, лежат средь полыни кости того, кто должен был дать вашему роду новое поколение. А может, и дал, да не сберёг его… — Могута на миг замер, с силами собираясь, а потом продолжил — Роту даю вам: прибрать кости погибших ваших родичей и требу вам приносить по старому обычаю перед каждой трапезой, как то было до гибели города.
