— Великий князь россов давно сделал выбор. Он сам пришёл бросить рыбий зуб к ногам вероломных. И не тебе, дева, пристало встречать его, а достойному, не тебе говорить с ним на открытом судилище.
Слушая воеводу, она так и не отвела глаз от Святослава, которого, надо заметить, встряхнула и вернула к действительности короткая речь Сфенкела. И едва воевода умолк, княжич властным движением руки отстранил его, сам спросил незнакомку, поразившую его воображение по-девичьи прелестным и в то же время воинственно-отважным своим обликом:
— Ты кто?
— Сейчас ни имя, ни жизнь моя не стоят и перпера[37], — сказала она. — Вон Доростол, ворота Булгарии, о нём вся забота наша. Алеманов[38] мы встретили бы стрелами без разговора, к вам же вышли, ибо надеялись, что молва неверна. Да видно…
— Болтливая женщина в одежде мужей, кто ты?
— Я и семеро этих юнаков — исконные булгары, — отвечала она, не дрогнув, — сам царь слушал бы любого из нас, не перебивая. Мои предки, истинные булгары, триста лет назад пришли сюда с ханом Аспарухом, чтобы стоять славному государству на Балканах. Мой отец, храбрейший из комитов[39], сложил голову за Доростол. Мой брат, Кинчо Чашник, неизменный паракимомен преславского царевича[40]. Мой муж, здешний владыка, давно в отъезде, к несчастью. Нет сейчас никого выше меня в Доростоле. Кому же ещё встречать нежданных? — Молодая женщина провела тыльной стороной изящной ладони по лицу, убирая мокрые пряди волос, затем снова скрестила руки на груди и выпрямилась. — Ты знаешь теперь, что я достойна внимания, знаешь, что Доростол — ворота нашей страны, знай же ещё, что не пустим вас в те ворота, пока живы.
— Ох женщина… и где только собираете вы такое множество пустых слов? Не из тех ли книг, что в руках твоей свиты? Для чего они держат письмена-то на виду?
У некоторых булгар, что прибыли с ней, действительно были массивные книги в деревянных обложках с затейливыми металлическими застёжками.
— Всякая книга в руке говорит о высокородности держащего её, — последовал ответ.
— Это верно, — сказал княжич, — однако мы от дела уходим. Ты сказала: ворота страны. Ворота… Не из этих ли ворот выходили убийцы? Ну-ка взгляни, что покажу.
Святослав подал знак, и Боримко тут как тут, злой, промокший до нитки, с мешком на плече. Бросил парень ношу к ногам женщины, развязал тесьму, вывалил на шёлковый её плащ груду тряпья и железа, в коей, хоть и с трудом, а всё же можно было опознать одежду булгарского покроя и несколько поржавевших секир, тех самых, что оставлены были печенегами в сожжённом Радогоще.
— Ваше?
Она оглянулась на своих юнаков. Подошёл тот, что прежде передал ей кубок и меч, поглядел, пожал плечами, ничего не понимая, кивнул ей и отступил на своё место.
— Признали! Деваться некуда! А невинную кровь разглядели? А это узнаешь? — загремел Святослав, закипая гневом, и показал на ладони два полукруглых обломка цветного воска, что сковырнул когда-то со свитка, помеченного Петром и принесённого в Киев коварным Блудом.
— Печать царёва… — недоумённо проронила булгарка. — Что означает всё это?
— Прочь же с дороги! — Князь мигом взлетел в седло, и белый как снег жеребец взвился под ним на дыбы. — Братья! Довольно мокнуть под недобрым небом! Войдём в крепость! Настанет сушь, двинем дальше, на Тичу, к стенам Преслава! Выше стяг!
Дождь бил, косой и хлёсткий, сходились с грохотом тучи, ломали друг друга, высекая молнии, и, озарённая огненными сполохами безумствующей стихии, простёрла руки отважная женщина в отчаянной попытке удержать всколыхнувшуюся массу людей. В громком крике её боль и негодование:
— Остановитесь! Всевышний наполнил плоть земных существ горячим соком, доколе же разумным из живых проливать его, алый сок божий! Именем господа нашего заклинаю!
— Прочь!
Не повернули булгары обратно, не разомкнулось крохотное полукольцо юнаков, храбро подняли копья навстречу лавине, и лавина подмяла их, и потонули крики семи несчастных в общем гуле, и покатилась росская дружина неудержимо и мощно, а в городе видели это, и с новой силой ударили звонари в клепала церквей.
Расторопный Боримко успел подхватить с земли знатную деву, спас от копыт. Она вырывалась, билась в цепких его руках, как скользкая рыбёшка в неводе, колотила его по щекам, царапалась, а парень терпел, удерживая её на коне впереди себя, приговаривал только:
— Уймись! Да уймись же, с жёнками не воюем. Цыть, глупая, благодари, что цела. Вишь, на княжиче лица нет.
Надрывались звонницы в Доростоле-твердыне, терзая сердце и слух. Крепость — будто ёж перед медведем. Святославово войско развернулось, построилось.
Позади рва насыпь, поросшая плющом и бузиной. Плющ вился и полз до самого верха стен. У подножия насыпи грядки возделанной марулы, там влажно, благоуханно, и река, прикрывавшая город по одну сторону, и стоки от неё по дну рва чистые, не захламлённые, даже рябь от мечущихся рыбьих мальков видна, едва гром ударит.
