— Хм… Действительно, — повернул голову и посмотрел на двери Говард. — Даже и не знаю, — немного подумав, он продолжил: — Хотя знаю… Я бы даже сказал, уверен, что приедет. И мама, и папа. И за ней, и за вами.
— Это правда? — поинтересовался Эндрю.
— Конечно, — встал Говард, не сводя любящих глаз с ребенка, теребя напряженными пальцами в кармане отвертку. — Тебя заберут первого и отвезут домой, а потом, после перерыва, заберут и остальных.
— Спасибо большое, что решили нас отпустить, — заплакал измученный мальчишка.
Вслед за ним стала похныкивать и Эмми.
— Ну что вы, не стоит, — успокаивал детей добрый бородач. — Мы же друзья, я не мог поступить иначе.
— А можно нам немного поесть, хотя бы просто хлеба? — ожил обычно тихий Элайджа.
— Я принесу вам поесть, но немного. Важно, чтобы при встрече с родителями вы были полностью чисты — и внутри, и снаружи. А дома вас накормят сладостями, всем, что вы хотите.
Говард окинул любящим взглядом плохо постриженные головы детей, печально вздохнул и направился прочь из подвала во второе его любимое место в доме.
В тесной комнате, где бледно-зеленые стебли лилий вились по белым рельефным обоям, под черным целлофаном, в полу находилась дверь, ведущая во второй подвал, точнее в небольшую комнату, вырытую для крайне специфических целей.
Говард с неприятным характерным звуком сорвал со стен и пола приклеенный на скотч пыльный черный целлофан. Свалив его кучей в углу, он поддел отверткой деревянный люк и, откинув, открыл его. Мужчина посмотрел на бетонные ступеньки, ведущие куда-то в темноту. Держась рукой за толстые деревянные доски, прибитые к полу, он стал спускаться вниз. В абсолютной черноте он нащупал выключатель, нажав на него, включил свет в комнате размером пять на пять метров с низкими потолками.
— Мать его, — закрывался ладонью Говард.
Привыкнув, моргая через боль, он разглядел место, в котором не был уже много лет, но которое очень любил. Среди серых глухих стен по центру стоял продолговатый металлический стол на тонких ножках. В нем были небольшие углубления и желобки, предназначенные для слива крови в резервуар, заблаговременно оставляемый внизу. Слева от стола у стены стоял стол, на котором лежали запыленные, забытые Говардом медицинские инструменты — кисти истинного художника. Скальпели, зажимы, пилки... Рядом со столом находился высокий белый холодильник, который, несмотря на время, все еще приятно тихо вибрировал. Говард подошел к нему и, открыв дверцы, облокотился на них. Маленькая лампочка залила полки холодильника оранжево-золотым светом, обнажая его содержимое.
— «Пропофол», — взяв в руки, прочитал название одной из многочисленных ампул Говард.
Взяв еще одну ампулу, он встряхнул ее и посмотрел на свет.
— «Сибазон», есть, — беседовал он сам с собой.
Вернув обратно содержимое холодильника и закрыв его, он обошел металлический сверкающий стол и подошел к стоявшему у противоположной стены книжному шкафу, чьи полки были заполнены толстыми тяжелыми книгами.
— Так, анатомия, — довольно сказал он, вытащив одну из книг.
Его указательный палец продолжил скользить по корешкам.
— И трансплантология.
Привстав на носки и усевшись на операционный стол, он положил рядом одну из книг, а вторую стал с интересом пролистывать. Говард очень давно ждал этого момента, отказывая себе в нем два года. Вначале боясь Джейсона, потом шантажа людей, замешанных в похищении детей и убийстве водителя. Все это время он лениво бродил по скрипучему дому, проводя часы на пролет в поле среди высоких стеблей кукурузы. Секс не был его прерогативой. Для него он был рутиной, напоминал безликий онанизм. Раны у детей рубцевались, и со временем при проникновении в них кровь переставала идти, превращая физический контакт с ребенком в набор однообразных движении. Спустя два года упорных молитв и просьб к своему больному богу, он наконец дождался своего чистого четверга, когда, совмещая приятное с полезным, он совершит столь желанное омовение.
Перелистывая страницы учебника детской и подростковой анатомии, Говард еле заметно улыбался. Он с удовольствием бегал зрачками по черным строчкам, восстанавливая в памяти нужные для четверга знания.
Глава 26
Собрав все свои силы, используя самый главный свой талант — сохранять терзающие эмоции внутри, Альфред какое-то время держался, не показывая Рите и коллегам, что находится на грани, где-то на рубеже, за которым его грязной пастью пережует безумие, затянув во всеобъемлющую холодную темноту.
Даже находясь рядом с человеком, которого обожал, он не мог убежать от мыслей, которые терзали его. В его больной голове они будто голодные бешеные псы напоминали о себе, пожирая гиперчувствительную нервную ткань, при этом не объясняя жертве, почему они выбрали именно ее и откуда они взялись. Быть может, это и не важно. Важно, что псы были знакомы с жертвой, терзая лишь те раны, которые когда-то невыносимо гноились и кровоточили.
