Слова. Как бездумно мы порой относились к тому, чей смысл делает разумной всю нашу жизнь. Все наши сегодняшние слова вышли из Илиады и Одиссеи великого Гомера. Ведь до него не было литературы, не было языка и слов в том виде, как мы это сегодня понимаем. Все, что возникло после него, писалось и строилось на фундаменте, который заложил слепой и слабосильный греческий старик. Нам сегодняшним ошибочно кажется, что самые жестокие войны мира уходят своими корнями в разночтения между святыми для каждой религии книгами – торой, библией, кораном. На самом деле, люди, их написавшие, шли путем, пройденным Гомером много ранее, не почитая к стыду своему в нем учителя. А ведь Троянская война по праву может называться Первой мировой; и началась она с яблока, трех красавиц и одного дамского угодника, а вовсе не с убийства эрцгерцога Фердинанда.
Но если Гомера в оригинале я не читал никогда, то пушкинского Онегина прочитывал аж четырежды! Первый раз – в школе, второй – после посещения одноименной оперы, третий и четвертый – с промежутком лет в десять уже совсем во взрослом возрасте. И что самое удивительное, Пушкин (если хотите – Онегин) – всегда современен. Тусовки, селебрити, джетсеттеры, клубы (да-да, и в 19 веке тоже), проблемы отцов и детей, города и деревни, столицы и провинции, любви и холодности – все это происходило ранее, мы лишь повторяем уже пройденное. Знаю, прочитав роман в пятый раз, я в нем увижу то, что меня будет ожидать, когда сойду на новый берег. Пушкина беру без сомнений!
Любовь. И сказано, и написано, и пережито… Казалось, что еще можно придумать? Наверное, не стоит и пытаться. Я давным давно для себя решил, если станет подобный вопрос, отвечу однозначно: «Альтист Данилов» Владимира Орлова. Чувство, которое если есть, превращает демона в человека, если нет, то того же человека – в чудовище, камень, воду, растение…
– А как же твои любимые Вознесенский и Высоцкий? – спросите вы.
– Не беспокойтесь, – отвечу, – уж их я помню наизусть.
Если останется место на что-то более-менее объемное, а Роден никак влезет, ответ тоже имеется. Для меня, так случилось, среди художников есть Ван Гог, и есть остальные. С собой в путешествие я возьму, пожалуй, «Цветущий миндаль». Интересна история создания этой картины. Самый дорогой художник мира при жизни был не то чтобы беден, просто у него не было ничего. Практически все свои годы он жил на содержании брата. Тот был понятлив, милосерден и благочестив. Винсент не тяготился таким положением вещей, сначала он был озабочен учебой, потом совершенствованием мастерства, затем жизнью в Европе, а вскоре страшная болезнь поразила все его сознание. В минуты просветлений он неожиданно открывал для себя, что существует другая жизнь, по которой его ведет ангел-хранитель Тео Ван Гог. И узнав о рождении племянника, сына Теодоруса, Винсент создает свой последний позитивный шедевр. В отличие от «Пшеничного поля с воронами» «Миндаль» воплощает в себе уверенность в новой жизни и веру в свет. Вживую я видел картину только один раз в Амстердаме. Пускай теперь она украшает мою каюту в долгом путешествии.
Найдется место и Андрею Вадимовичу Макаревичу. Немного «Машины», немного «Песен под гитару», но вот для «Креольского танго» как-то места не нашлось. Зато за время долгого путешествия мне станет абсолютно ясно, почему Андрей Вадимович последние лет пятнадцать излучает такой грустный пессимизм. Когда все от правого до левого, от первого мента до последнего братка, от кремлевского начальника до тюменского нефтяника под крики «Давай, Макар, играй, Андрюха» искренне верят, что песня «Мир прогнется под нас» написана исключительно про них, Макару, ей Б-гу, не до смеха. Грустно, что никто из них так и не прочитал слова этой песни с листа. Но пока есть одна на всех «Свеча» и «Три окна», мне проще прокладывать маршрут.
Отправляясь в никуда, я могу писать свою Белую книгу вечно. Возможно, я упомянул лишь тех, кто откликнулся в унисон моему сегодняшнему настроению. Б-г щедр, в том числе и на учителей, пускай очно мне не знакомых.
Что я буду делать, когда сойду на новый берег? Читать в оригинале песни Queen, в них все об этом сказано.
Поставив в конце повествования точку, я задумался, а тот ли знак препинания выбрал? С одной стороны, сказал то, что хотел, с другой – многоточие, к примеру, оставляет за тобой возможность хотя бы пофантазировать.
У легенд такая судьба: обрастая новыми подробностями и свидетельствами, они либо превращаются в мифы, заставляя нас забыть о величии подвигов или невосполнимости утраченного, либо принимают форму хроники, почти с репортажной точностью излагая нам новую правду о вещах доселе никогда не существовавших, но очень искусно выдуманных.
