Не вызывает никакого сомнения веками существовавшая формула предложения руки и сердца. Некоторым, которым повезло от рождения чуть больше остальных, удавалось ее разбавить фразой «и полцарства в придачу». А представьте, как бы звучало то же самое, но с точностью до наоборот: «предлагаю полцарства, а руку и сердце – в придачу»! Что двести, что двадцать лет назад такое представить себе было трудно. Полцарства если и отдавали, то только за коня. А если, все-таки, хотелось царство и полцарства? Так их можно было построить вместе, было бы желание.
Правда, потом нам на много десятилетий запретили зарабатывать иначе, чем на так называемой работе, где пределом мечтаний были заоблачные двести рублей в месяц годам, этак, к сорока. Но разве такая мелочь могла смутить настоящих мужиков? Разгружая вагоны, решая задачки для заочников или приторговывая джинсами, каждый по-своему, но мы доказывали свое право называться мужчинами и добытчиками.
Как-то незаметно разрешили заниматься бизнесом, но отменили ГТО. В стране, голодной до всего блестящего, любое действо или вещь с приставкой супер– или гипер– автоматически возводилось на пьедестал. В их тени истинные ценности стали казаться чем-то серым и скучным, обыденным до ненужности. И вправду, к чему нам Пушкин и Гоголь с их пятнадцатью тысячами лексических единиц, когда новоиспеченный сленг доносил короткие мысли до любых ушей с неотвратимостью выпущенной пули. Малиновые пиджаки с ватными плечами скрывали издержки фигуры, а наличие десятилетней иномарки возмещало отсутствие коня.
К началу девяностых двести рублей превратились в пшик, но за двести долларов можно было кормить семью целый месяц. А если у тебя этих долларов тысяча, десять тысяч, миллион? По колено становились не то что моря – океаны. Покупались лошади, собаки, особняки из красного кирпича и… И женщины. Появилась мода на певиц и моделей. Первые подороже, вторые подешевле. Когда певицы закончились, вспомнилась фраза товарища Сталина, обращенная в 1946 году А. Фадееву: «где ж я возьму тебе других писателей»? Но спрос рождает предложение. В стране мгновенно открылись фабрики по производству певиц. И – пошло, поехало.
Одновременно на свет появилось слово «папик». Причем не в уменьшительно-ласкательном значении, а, скорее, в уничижительном. Это такой преимущественно низенький, обязательно неспортивный, пытающийся одеваться в одежду, не свойственную его положению, возрасту и телосложению, дядька. Обязательно ведущий за собой высоченную красотку лет на 20–25 себя моложе. При этом не догадывающийся, как все это выглядит со стороны. Опять же, баланс спроса и предложения.
А между тем жизнь продолжалась. Цумы-гумы и пассажи завлекали рекламами и витринами, рестораны удивляли заморскими яствами, одни получали по заслугам, другим от этих заслуг кое-что обламывалось.
А девочки, между тем, как любили плохих мальчиков, так и продолжали их любить. И хотя в большинстве случаев хотели выйти замуж за банкиров, спать предпочитали с футболистами.
Но иногда предпочитали ставить кого-то из нас на сцену, чтобы было как на фабрике, только наоборот.
