Стоит ли удивляться, что устав от повышенного внимания и решив, наконец, не просто отдохнуть, но и расслабиться, так сказать, душой и телом, некоторые категории наших сограждан не могут этого позволить ни в Сочи, ни в Ницце.
Звезды, у которых публичность, в том числе в сфере личной жизни, является частью их же звездного имиджа, страдают от этого в первую очередь.
Неутомимый борец с папарацци Валерий Меладзе ведет многолетнюю войну с фото– и видеолетописцами. В результате судебные разбирательства, сожженные нервы и перманентные конфликты. Зато тиражи бульварной прессы растут, рейтинги взлетают.
Филипп Киркоров, единожды набедокуривший с розовой кофточкой, годами позже стал звездой скандала с участием некоего второго режиссера. Сегодня, по прошествии времени, мы видим, что та история, по всей видимости, была больше пугалкой, чем реальностью. Но бедному Филиппу пришлось со страху прятаться в психиатрической больнице в Израиле. Сколько заработали на этом журналисты, одному Б-гу известно.
Читая сплетни о жизни знаменитостей, вороша чужое белье, стоит задуматься, что у тебя в жизни есть хотя бы несколько человек, для которых ты куда более бесспорная звезда, чем Пугачева, Киркоров и Меладзе вместе взятые. И потому достойное отношение к себе, к своей личной жизни можно требовать только в том случае, если ты сам с уважением относишься к другим.
Как говаривал незабвенный профессор Преображенский: «Господа, не читайте перед обедом советской прессы»!
Долгих три столетия Америка шла к тому, чтобы избрать президентом афроамериканца. При этом еще каких-то 50 лет назад не то что общественные туалеты, но и раздельные автобусные остановки для черных и белых там считались нормой.
Что ж, американцы смирились.
Североафриканские и ближневосточные арабы после второй мировой эшелонами и пароходами прибывали в прибитую недавними пожарами Европу в качестве дешевой рабочей силы. Никто и не догадывался, что они могут остаться там навсегда да еще потребовать равные с местными аборигенами права.
Когда европейцы спохватились и поняли, что мириться с таким соседством они больше не хотят, было уже поздно. Издержки толерантности тяжкой ношей легли на их терпеливые шеи.
И даже мы, дорогие россияне, вдруг по высочайшему указанию ставшие считать ближайших друзей и соседей заклятыми врагами, без каких-либо причин отказались от собственного мнения в угоду непонятному народному единению.
Так устроен мир, что даже разброд и шатание из броуновского движения под действием всепроникающих информационных потоков превращаются в стройную систему ценностей, общественного сознания и новой морали.
Я же, в чем-то повторяя судьбу героев Тургенева, имею, казалось бы, счастливую возможность не принимать все за чистую монету, порой ниспровергать авторитеты, больше сомневаться, чем утверждать, и не идти на поводу у большинства.
Моя система мировосприятия принимает множество допущений, но до известных границ, перейдя которые ваш покорный слуга может превратиться в нетерпимого монстра, поедаемого изнутри червем несогласия и неприятия.
Слава Богу, таких раздражителей немного, но к ним наравне с отрицанием Холокоста, непризнанием Волынской резни, непроходимой тупостью отдельных членов общества относится и мужской стриптиз.
С тех пор, как биологический мир вышел из одноклеточного состояния, наметились гендерные различия. Произошло это за миллионы лет до появления хотя бы самых первых зачатков человечества, так что вместе с каменным топором новоиспеченные гомо сапиенс получили в наследство от предков врожденный опыт разделения прав и обязанностей, основанный на наличии тех или иных половых признаков.
За последние несколько тысячелетий понятие «у кого больше» существенно видоизменилось и почти потеряло первоначальный смысл. Грубая мужская сила в качестве последнего аргумента по эффективности стала уступать хитроумным комбинациям и ядовитым каплям из потаенного флакона. Троянский конь и стрелы с кураре пришли на смену прямолинейным мечу и топору, хотя впоследствии уменье работать шпагой еще какое-то время считалось признаком благородства не столько происхождения, сколько души.
Но время текло неумолимо, до нельзя изменяя основы и устои общества. Сначала портные и ательеры, а затем целая модная индустрия, закатав рукава, денно и нощно рисовали, кроили и шили новую одежду на дряхлеющие тельца молодых пижонов. И чем большую роль в дифференциации общества начинали играть деньги, тем больше требовалось одежды, скрадывающей то, чем хвалиться было, в общем-то, не принято. Слабые мальчики стали одеваться, сильные девочки, наоборот, раздеваться. Наверное, так было всегда, но поводы существенно разнились. Добытые через кровь, боль и страх туша мамонта или сундук с затонувшего фрегата, трофейное золото или ордена в полгруди – какая разница, за что из перечисленного можно и нужно нами восхищаться, нас любить и перед нами раздеваться. Главное, что поводы были правильные и неоспоримые.
