Игнатьев с Вульфом перебирали бумаги, что-то прятали в сейф, что-то рвали на мелкие кусочки, сжигали в печи.
— Нет, нет, — сказал Николай, продолжая прерванный появлением Дмитрия разговор. — Союзники отнюдь не похожи на стрекозу из басни Ивана Андреевича, они очень упорно трудились, даже не заметили, что лето давно кончилось...
— И осень перепутала все планы, — сказал Вульф.
— Маньчжуры.
— Они упёрлись в стену без просвета, — склонился над грудой конторских папок секретарь. — И когда этот просвет появится, никто сказать не может.
— Кризис зреет.
— Не знаю, — случайно рассыпал листки по полу Вульф и начал собирать их, передвигаясь на корточках. — Гуй Ляна отозвали, Су Шунь что-то замыслил, о парламентёрах ни слуху, ни духу, — листков было много, и он явно досадовал: хотелось сгрести их в охапку и зашвырнуть в печь. — Ужасная несправедливость! — трудно сказать, по поводу чего было высказано им возмущение: то ли по поводу того, что он рассыпал бумаги и должен был их собирать, то ли по поводу захвата заложников. — Низость несусветная! — Наконец он собрал листки в папку и перетянул её бечёвкой. — И с этими тупицами ещё о чём-то говорить?
— Придётся! — ответил Николай, приучая секретаря к мысли, что тяготы их пребывания в Китае только начинаются. — Основные трудности нам ещё предстоит пережить.
— Но почему нам, почему? — почти на крике спросил Вульф. — Есть ещё американец...
Игнатьеву попалась на глаза последняя инструкция Горчакова, полученная ещё в Бэйцане, в самом начале лета, — и он с раздражением откинул её прочь: всё давно уже идёт не по канве светлейшего князя.
— Мы чисты, — с нажимом сказал он. — В глазах китайцев мы чисты, честны, миролюбивы. Мы те, кто ещё может исправить несправедливость. Тем белее, что обратиться больше не к кому: американец, как сквозь землю провалился; я написал ему, но он мне не ответил.
— Занят войной с тайпинами, — разогнулся Вульф. — Формирует иностранный легион в поддержку богдыхана.
— Вот-вот, продаёт мятежникам оружие, которое скупает у китайских дезертиров.
— Разве их так много?
— Я полагаю, счёт идёт на тысячи.
— Ого! Тогда, ему, такому занятому, и в самом деле не до нас.
— Он своё дело сделал, — с завистью в голосе вздохнул Николай. — И трактат ратифицировал, и деньги заработал.
— И на карачках не ползал, — имея в виду обряд коленопреклонения, сбивчиво проговорил Вульф. — Практичный человек.
— Американец, одним словом, — заключил Игнатьев и кликнул Дмитрия. — Чай скоро?
— Чичас, — отозвался камердинер. — Уже булькотит.
— В Шанхае ещё жарко, — мечтательно произнёс Вульф и тоже присел. — Вода тёплая, ласкает… хорошо. — Он хмуро поджал губы и начал протирать свои очки. — Вернёмся в Петербург, попрошусь в отпуск.
Николай промолчал. Отпуск это что-то нереальное.
После завтрака прибыл командир эскадры Лихачёв.
— Ваше превосходительство, — официально обратился он к Игнатьеву, хотя давно уже обращался к нему по имени-отчеству, — нам пора отчаливать. — Он указал на почётный караул, выстроившийся во дворе кумирни. — Надо спешить на "Светлану", вести её в Шанхай.
— Жаль, — сказал Николай и поблагодарил моряков за службу.
— Служим Царю и Отечеству! — гаркнули те так, что с каменной ограды взлетели воробьи.
Казаки, стоявшие поодаль, посмурнели. Что ни говори, а с моряками было веселее. Надёжнее. И караулы сменялись почаще.
— Иван Фёдорович, — взял Лихачёва за локоть Игнатьев и отвёл в сторону. — Дали бы вы мне в помощь одного офицера, одного мичмана и двенадцать матросов с клипера «Разбойник», он ведь всё равно стоит в Тяньцзине. Мне без них не обойтись.
— Для пышности свиты?
— Об этом и речь не идёт, — Он просительно взглянул на моряка. — Для охраны лодок с багажом посольства. Там подарки богдыхану, — добавил он шёпотом.
— А, гуаньси, — усмехнулся Лихачёв, — презент и подношение. — Он уже неплохо понимал значение расхожих слов, заученных в Китае.
— Традиция, — отпустил его локоть Игнатьев и развёл руками. — Обычай — деспот меж людей.
Лихачёв задумался, взялся за чёрный лаковый козырёк своей командирской фуражки, ребром ладони — от носа — сдвинул её к затылку и пообещал исполнить просьбу.
— Вижу, без моих матросиков вам не обойтись.
— Тогда, до встречи.
Они обнялись, и моряки, печатая шаг, направились к реке. Солнце поднялось высоко, земля просохла, и лёгкая бурая пыль чётко выхлопывалась из-под тяжёлых матросских ботинок.
— Собирайся, — сказал Игнатьев Дмитрию, провожавшему тоскливым взглядом моряков. — Мы тоже едем.
К полудню посольство добралось до Тунчжоу.
Расположились в юго-восточном предместье, в заранее присмотренной Татариновым и Баллюзеном вместительной кумирне на берегу реки. Вода была прохладной, но все с удовольствием выкупались. Перед тем, как нырнуть, казаки, раздевшись догола, весело загомонили, выкрикивая вперебой.
— Чур, не водогрей! Чур, не водогрей!
"Водогреем" выпало быть Савельеву, замешкавшемуся в жеребьёвке, самому старшему из казаков.
— Нашли молодого, — благодушно проворчал он и, разбежавшись, по-мальчишечьи сиганул в воду, взметнув фонтан брызг. — Горячо-о-о!
