На небе появились звёзды.
Уже ночью, укладываясь спать и размышляя о предстоящем штурме Пекина, Николай с горечью подумал, что всякая война между правительствами — величайшее преступление против собственных народов. Конечно, если война освободительная, потомки найдут ей оправдание, но войне захватнической оправдания нет, и никогда не будет. Если что и прозвучит в её адрес — одно проклятие в веках. Не зря ведь сказано: "Блаженны миротворцы. Кроткие унаследуют мир".
Можно справиться с бедой, думал он, бессонно ворочаясь на тюфяке, можно справиться с несчастьем, касающимся тебя лично, но как справиться с войной, которую начал не ты и не ты продолжаешь? Ветер поднимает пыль, а не пылинку, буря поднимает множество волн, частное бессильно перед общим.
Он подложил руки под голову, упёрся взглядом в тёмный потолок. Частное не может изменить целое, но это частное: одна пылинка, одна волна, а человек? Разве человек пылинка? разве он пыль на ветру, если с ним Господь Бог, его Отец, его Создатель? Сказано: «Верующий мизинцем гору сдвинет».
Мысли будоражили и отгоняли сон.
Иди и веруй.
Как бы там ни было, а он, русский посланник в Китае, должен сделать всё возможное и невозможное, чтоб его слово возымело силу, заставило союзников умерить пыл и прекратить войну. Нужно решить неразрешимое. Бог помогает тем, кто в него верит. Всем сердцем, всей душой, всем существом своим.
Господи, Иисусе Христе Сыне Божий, наставь и вразуми!
Он приподнялся на локтях, посмотрел на образ Спасителя, тускло озарённый красным лампадным светом, истово перекрестился и укрылся с головой.
Под утро ему приснился сон: будто сидит он на прогретом белом камне, свесив ноги в воду, а напротив него кто-то в красном тихонечко играет на свирели.
Тихое ясное утро пообещало солнечный день. После ненастной погоды появилась надежда, что вторая половина сентября порадует теплом и светом. В уцелевших палисадах ярко вспыхнули камелии, за ивовыми плетнями раскраснелись георгины, а на задворках засияли белые душистые цветы маслин. Весело застрекотали сороки. Мокрая глина во дворе кумирни быстро просохла, и Дмитрий вынес корзину со щенками на улицу. Присев на корточки, он поил их "молозивом" — жидкой манной кашей, подслащённой сахаром, приспособив вместо соски плотную вощёную бумагу.
— Вишь, морока с имя, — примостился рядом Курихин и выхватил из корзины одного из щенков. — Огурной, шельма.
— Не турзучь зазря, — покосился на него Дмитрий, — лучше подсоби, вдвоём быстрей накормим.
Помня, что у Скачкова всегда можно разжиться табачком, Антип сразу согласился и, покормив щенят, вывалил их на травку — пусть играют!
— Парлинтёров отпустили? — спросил он, зализывая самокрутку и поглядывая в сторону лагеря союзников.
— Держат ишшо, — передавая ему спички, ответил Скачков. — Прямо над ними чертил круги коршун, и его тень скользнула по земле. — Гуторят, что двоих уже тово, — он чиркнул себя по кадыку, — в расход пустили.
Курихин ехидно ощерился.
— Сходили, значица, до ветру...
— Схлопотали.
— А энти чиво приезжали? Агляне? — выдыхая синий махорочный дым, шмыгнул носом Курихин и прихватил за заднюю лапу куцехвостого щенка, пытавшегося уползти в кусты — тот вывернулся, пискнул и вцепился в его палец дёснами. Антип рассмеялся.
— Клещ кусучий! Тигрой будет...
Он ласково перетащил щенка к его собратьям и снова затянулся самокруткой.
— Што им надоть, бритомордым?
— Хрен их разберёт.
— А сам, как шишлишь?
— Думаю, война пошла всурьёз. Над картою Пекина мудровали.
— Эва, — присвистнул Курихин. — Распушили китаёз, теперича за анпиратора возьмутся.
— Убегит, — с важной уверенностью в тоне ответил Скачков.
— А ты откель знашь?
— Монах Бао надоумил. Так впрямки и въехал: — Убегит. Уже и манатки уторкал.
— Эх, — вздохнул Антип. — Я бы настучал ему по кунполу, штоб искры из ушей.
— Это за что?
— А так, — сплюнул Курихин. — Штоб, значица, не Цыську свою шшупал, а об народе горевал, оружьем русским запасался, да царя-батюшку нашего слухался: дрючил англичан, не рассусоливал.
— За это стоит, — поддержал его Дмитрий. — Как от таракана — сулема со спорыньёй, так от супостата — штык да бомба.
— И што оне наше оружие не взяли? — оттопырил нижнюю губу Антип, — щас бы пригодилось!
— Политика, — протянул Скачков и широко зевнул, меняя тему разговора. — Чичас утки табунятся на отлёт, порыскать бы с ружьём.
— Самое время, — согласился Курихин. — Мясца давно не ели.
— А гусей на озёрах… базар и Вавилон.
— Чиво об этом, — прислонился к тёплым камням ограды Антип, следя глазами за играющими в траве щенками. — Так гомонят, хучь уши закладай.
— Жениться бы, — подошёл к ним Шарпанов. — Кровя баламутют.
Дмитрий засмеялся.
— Кто об чём!
— Жениться, мерина купить, — съязвил Курихин.
— Кобылка в хозяйстве нужнее, — в мечтательной дрёме возразил Шарпанов, — за нею приплод.
— Мерин не в тягость.
— Скажи, — поскрёб в затылке Семён. — Покавыристей кобылы будет.
— Ладно, — поднялся Скачков. — С вами хорошо, а без вас лучше.
Подмогните цуценят собрать.
