— Казаки мы, — вскинулся Курихин. — Слободской народ.
— Стал быть, не русский? — взъелся на него Савельев и аккуратно завернул финиковые косточки в тряпицу. — Черемисы или чудь курносая.
— Казаки мы, утеклецкие, — упорствовал Антип. — Чиво надыть? Я казак — и цыть! Вольная птица.
— Казак, казак, — насмешливо повторил Савельев и спрятал узелок в карман. — Кизяк ты, если не считаешь себя русским.
— А русские кто? — хлопнул себя по штанам Курихин и вскочил. — Мордва поволжская? Татары?
— Дура, — добродушно прогудел Савельев, — Где мордва, там Русь.
— Татарская, — не сдавался Антип.
— А хучь какая, — подал голос Шарпанов, и в его ухе качнулась серьга. Он поддержал Савельева. Тот упёрся в лавку руками и снизу вверх смотрел на взъерошенного Курихина.
— Русский это православный христианин. Кто за веру нашу дедову — Христову! — жизнь свою готов отдать, за Матушку-Русь с супостатом сразиться, тот и русский.
— Будь ты хучь арап, хучь самоед тунгусский, — добавил Шарпанов и сбил фуражку набекрень. — Мордва пошла за Христом-Богом — стала русской.
— Кривичи и вятичи пошли, и в самый клин! — пристукнул кулаком ладонь Савельев. — Я про хохлов молчу: оне в разброде. Если только Николай Васильич сам… за всех, один в своём Отечестве…
— Это какой ещё Васильич? — ехидно ухмыльнулся Курихин. — Чтой-то я такого атамана не припомню! Бредишь, дядя? — Он задиристо сплюнул и сунул пальцы за ремень. — Тоже язанул: один за всех...
Савельев постучал себя по лбу.
— Вот здеся у тебя, Антип, не энто самое. Пустой чердак. Пыль-паутина: Гоголя не знаешь!
Курихин так и взвился.
— А он што? Святой?
— По мне, святее многих.
— Это с каких чудес?
— А вот с таких, — не отводя глаз, твёрдо ответил Савельев. — Читать его надоть. Про Тараса Бульбу слышал? про лихого казака?
Про Остапа, сына его, знаешь? Какую муку на костре принял за веру, за Христа?! — голос Савельева дрогнул, сорвался. — Темнота ты, Антип, бездуховная. Туда же, я те дам… Чё писано в Евангелие знаешь? Я говорю, ответь, от Иоанна…
Ни шебутной казак Семён Шарпанов, ни степенный урядник Ерофей Стрижеусов, ни сверкавший глазами драчливый Курихин, ни другие казаки, прислушивавшиеся к спору, не знали, что сказать, и не скрывали своего недоумения.
— Молчите? — укорил их всех Савельев и снова постучал себя по лбу. — А в Евангелие сказано: "В Начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог". Всё чрез Слово...
— А, — тоном догадавшегося человека протянул Стрижеусов, но поскольку ничего другого больше не сказал, стало ясно, что и он, как и все остальные, ничего не понял.
Курихин надвинул фуражку на глаза, задержал руку на затылке.
— Ну и што с того, какая притча?
— А такая, — миролюбиво ответил Савельев. — Александр Сергеич Пушкин и Николай Васильич Гоголь — он наставительно поднял палец, — скатали нашу Русь в волшебное яйцо, в русское слово, до скончания веков. Земли не будет, жизни на земле, а слово русское останется — у Бога. И если Богу надоть будет, раскатает Он ево опять, эфто яйцо, и все мы, стало быть, заговорим…. воскреснет Русь.
Брови у Курихина полезли вверх. Он недоверчиво глянул на Савельева: в своём ли тот уме? Как это, жизни не будет, а он, Курихин, или, скажем, вот его друзья, Шарпанов, Стрижеусов, да тот же Савельев, рядовой сорок четвёртого казачьего полка Оренбургского войска, зачнёть балакать, да ишшо и цигарку смолить? Хрен поймёшь.
Видя, что ни Курихин, ни другие казаки никак не отвечают на его слова, Савельев криво усмехнулся и замолк. Скажи своё и станешь всем чужой.
Когда молчание стало тяготить, Курихин выставил ногу, налёг на каблук, посмотрел цепко, исподлобья.
— Умильный ты казак, Савельев. Гляжу я на тебя, диву дивуюсь. Вроде со всеми и сам по себе. А што в приглядки-то зыркать? Язви што не так! — Он явно задирался.
— Будя, будя, — потянул его за рукав Ерофей Стрижеусов и усадил рядом с собой. — Охолонь малость.
— А я вам вот чиво скажу, — уводя разговор в сторону, развязал кисет Семён Шарпанов и стал сворачивать цигарку. — Чую, долго мы в Китае проторчим, — Он послюнявил бумагу, загладил самокрутку. — Эва сколища народу подвезли. Пехота, конница, опять же, артиллерия...
— Да и матросиков не счесть, — поддакнул Стрижеусов, дожёвывая финик и вытирая пальцы о штаны. — Десант сурьёзный.
— Откургузят по первой статье. — Шарпанов чиркнул спичкой и прижёг цигарку. Глотнул дым.
Глядя на него, казаки тоже стали доставать кисеты.
— Англичанин хитрой: поперёд себя индусов гонит.
— Француз похитрей, да у ево грошей чуть.
— Мундиры красные, чикчиры белые...
— Берданы, штуцера...
— Насыпят перцу.
Закурив, казаки наперебой стали вспоминать былые походы и службу на линии, геройство своё и чужое, славные подвиги отцов, дядьёв, знакомцев.
— Гляжу, бегит…
— Ну, я ему и замузыкал.
— Военна службишка ухабиста: сёдни в сёдлах, завтре в купырях.
— А всё же лестно: кошт казённый.
— Сам себя не улестишь, начальство не умаслит.
— Не говори, — возразил Стрижеусов. — Мне за "Егория" положен пенсион. А коль ещё возвысят, так вопче... Живи, не простывай.
