Он как бы зажёвывал слова, точно стеснялся самого себя, дерзнувшего ораторствовать перед посвящёнными. Так бывает, если обращаются к тому, в чью благосклонность или же сердечную отзывчивость не верят, боятся обнаруживать свой мир, лелеемый в душе.
Страшатся укоризны и насмешек. Скупой на табачок, он и на слово был прижимист.
— Эх, Ерофей, корюзлая твоя душа, — вздохнул Савельев. — "Егорий", "пенсион", да рази ж мы за это службу правим?
— И за это тож, — поддержал Стрижеусова Курихин, — Што попусту калякать?
— И то так, — затянулся дымом Шарпанов. — Лошадь удила грызёт, а мы сами себя угрызаем. Жизнь, она чижёлая по ндраву, бьёт с носка... Глянь на гольтепу китайскую: ни картуза, ни сапог... Как у нас по деревням — одни лапти, да и те раззяпы... Страх без пенсиона, не скажи.
— Ништяк, — гонористо сплюнул Курихин. — Скоро всем слобода выйдет, крепость сымут.
— Один хомут сымут, а другой наденут, — скептически отозвался Савельев, — Жить всё одно не дадут.
— Ерофей! — раздался нетерпеливый окрик хорунжего. — Ты где?
— Туточки! — подхватился со своего места Стрижеусов и, придерживая шашку, выскочил из беседки. — Чё надоть?
— Айда, в город, пока Палыча нет.
— А Фёдорыч? — имея в виду капитана Баллюзена, спросил Ерофей и подтянул ремни. — Че ему скажем?
— Он сам ушёл с Шимковичем рыбачить, — отмахнулся Чурилин и оставил за старшего урядника Беззубца. — Давай, Степан, командуй, а мы скоро.
— Одна нога там, другая здесь, — предупредил их Беззубец. — Особенно не шелыганьте.
— Не боись.
Лихо сбив фуражки набок, распушив чубы, Чурилин и Стрижеусов вышли из ворот посольства и сразу же направились в сторону рынка. Гулять по солнцепёку радости мало, но и сиднем сидеть осточертело. После тесных корабельных кубриков и трёхмесячного плавания по морям, набережная Тяньцзиня казалась райским уголком. Навстречу им шли китаянки с выбеленными лицами в ярких цветастых платьях. Кто побогаче — в бледно-лиловых шелках, кто победнее — в скромненьких платьях из хлопка. Но и у тех, и у других движенья были грациозными, а взгляды — настороженными. Но даже эти взгляды радовали казаков. Они чем-то напоминали береговых ласточек — наверно, быстрым своим промельком. И тяньцзиньские ласточки, низко проносящиеся над водой широкого центрального канала, и эти быстро ускользающие взоры женщин, и зонтики в руках, и яркие заколки-гребни в девичьих причёсках, и стукоток летних туфелек на деревянных каблучках, и мягко-струйные фигурки в лёгких платьях, всё умиляло, восхищало и томило душу казаков. Влекло в неведомую даль, манило чудом.
Тайной лаской.
Чтобы поддержать отношения с Уардом, прерванные его внезапным отъездом, Игнатьев отправил к нему двадцать третьего августа письмо в Шанхай с корветом «Боярин». В письме он сообщал американцу о своём прибытии в Тяньцзинь, о положении дел, и предупредил о своём намерении отправиться в Пекин вслед за союзниками. Заодно он указал, что в силу новых конвенций Тяньцзинь будет открыт для европейской торговли, и что американцы, вероятно, не замедлят воспользоваться ситуацией: уж больно выгодный рынок!
Так как переговоры союзников подходили к заключительной фазе, и ход событий показал, что держать русскую эскадру в Печелийском заливе нет смысла, Лихачёв решил расформировать её. Сидя напротив Игнатьева, он разложил на столе морскую карту и сосредоточенно намечал курсы русских кораблей.
— Один корабль пойдёт в Шанхай, другой вернётся в Нагасаки. Третий отправится в наши восточные порты, решит на месте, в каком зазимует.
— А мне оставьте фрегат и один из клиперов для рассылки, — распорядился Игнатьев. — Пусть стоят в заливе, так спокойней.
— А как решим с "Разбойником"?
— Пусть пока стоит под моим флагом. Если Пекин меня примет, я дам знать, и клипер уйдёт.
— Хорошо, — складывая карту, согласился Лихачёв. — Тогда я выведу его при наибольшей воде, в полнолуние.
Почётный караул из одного морского офицера, двух мичманов, двух музыкантов и двадцати четырёх матросов с фрегата "Светлана" должен был сопровождать посольство до Пекина и, пробыв там несколько дней, вернуться назад вместе с Лихачёвым, который сразу предупредил, что к середине сентября должен убыть.
— Зима на носу, надо спешить, пока проливы не замёрзли.
— Конечно, — заверил Игнатьев. — Я не смею вас задерживать.
Он и так был чрезвычайно рад оперативной помощи со стороны моряков. Своевременное прибытие клипера "Джигит" и транспорта "Японец" в Бэйцан, позволили ему выехать из Пекина и пересечь залив, а появление фрегата "Светлана" в Шанхае дало возможность предстать перед союзной эскадрой и китайцами в самом лучшем свете. Французам и британцам было показано, что русским далеко не безразлично их пребывание в Китае, а китайцы увидели, что русская эскадра пришла в Бэйцан первой, до появления союзного флота.
